И не получила ответа. Это встревожило ее до такой степени, что она исписала несколько листов бумаги, пытаясь подобрать слова, которые выразили бы всю отчаянность положения. Черновики пролегли между страниц «Звездочета». Оригинала не было нигде.
«Отчего ты всегда бросаешь меня в самый острый момент?»
«У тебя тоже есть дети. Ты знаешь, как важно иметь детей».
«Помоги мне, или все рассыпется в пыль».
Что из этого она в конце концов выбрала? Может быть, все и сразу.
Вокруг было много пыли. Модвин смахнул ее тонкий слой с подоконника и впустил свежий воздух. Ветер застонал, но комната ему не ответила. За окном отцветала весна. В замке никого не было, кроме убийц и детей.
«Это место сводит меня с ума, – понял Модвин, окинув взглядом роскошную обстановку комнаты. – Зачем я сюда хожу?»
Здесь ведь уже все обыскали. Никаких больше тайн. Сикфара рассыпалась в пыль. Она не навредит Грете – разве что нос пощекочет и заставит разок чихнуть.
Модвин вздохнул и решительно отпер дверь, намереваясь снаружи закрыть ее на замок и выбросить ключ с вершины сааргетской башни.
Этому его плану, как и многим другим, не суждено было сбыться: ключ провалился глубоко в черный карман, и Модвин забыл о нем, узрев за углом мрачного коридора странную картину.
Мальчишка из Жильмы, оказавшийся вдруг учеником мастера Алеша, сидел у кого-то на плечах и усердно выскребал воск из настенного фонаря. Модвин, похоже, как-то особенно шумно выразил немое удивление, потому что вся сложная башенная конструкция тут же зашаталась и развалилась надвое. Опора обернулась и пришепетывающим голосом Еника произнесла:
– Ой. Доброго. – Пушкарь вышел из тени, отряхнулся и приосанился, тычком в плечо заставив Фабека сделать то же самое. – Гетман за вами посылал.
Модвин почесал шею.
– Скажи, что не нашел меня. Я подустал от учений.
– Ладно, – согласился Еник и взлохматил мальчишке волосы. – Ты тоже беги, а то как спохватится.
– Ага.
Фабек спрятал воск в кулачок и поспешил прочь. Модвин покосился на пушкаря.
– Мне надо об этом беспокоиться?
– Нет, – заверил Еник. – Правда. Это в уши.
– Понятно, – ответил Модвин, ничего не поняв.
Пушкарь глубоко вздохнул, явно для чего-то собираясь с духом.
– Я вам хотел сказать, – начал он, смущенно спрятав взгляд. – Простите за «сраных Фреток». Но врать тоже нехорошо.
Модвин уже и запамятовал, что представился ему безымянным пленником, потому что при этом, в общем, не соврал: он здесь с самой войны, и никуда не деться. Однако оправдывать себя не хотелось. Модвин просто кивнул и спросил:
– За тобой никто не присматривает?
– Ну, как не присматривает. – Пушкарь пожал плечами. – Я их даже во сне чувствую. Почти не сплю. Если не люди гетмана, так она всегда где-то рядом. Но это правда лишнее. Тут Алеш и Фабек. Да и присягу дал. Что уж теперь бегать.
Еник казался искренним, а Модвин устал от сомнений. Он еще раз кивнул и сказал, глядя себе под ноги:
– Если встречу ее на погосте, попрошу оставить тебя в покое.
– Вы опять на погост?
Модвин поднял голову.
– Как много ты знаешь?
– Все, – помявшись, ответил Еник.
Модвину стало горько, как будто он выпил лекарство.
– Хорошо, когда братья доверяют друг другу.
Пушкарь потер щеку и опять отвел глаза.
– Он со мной честнее, чем я с ним.
Услышь как-нибудь Освальд этот их разговор, хохотал бы, наверное, до болей в животе.
Надо было все-таки рассказать Ютте про его живот. Она заподозрила бы неладное, встряхнула бы Баво за воротник – то есть, не сама, конечно, но нашла бы, кого попросить. Губительное месиво вина и безразличия, которым скреплялись камни сааргетских стен, затянуло кормилицу, кажется, не так глубоко, как других. Она очень мало пила и проводила за пределами замка столько же времени, сколько внутри.
В теплое время года Ютта почти каждый день ходила на виноградники и знала там поименно всех батраков. На обратном пути она всегда навещала курганы – Модвин теперь это знал. Хотя он знал давно, наверное, но не придавал значения. Он всю жизнь придавал значение не тем вещам и не имел понятия, как измениться.
На этот вопрос даже Ютта едва ли дала бы ему внятный ответ.
Она выглядела осунувшейся и усталой. Волнистый зеленый жадеит в ее волосах выделялся еще ярче. Мама носила его с золотыми платьями. Где она теперь? Спаслась бы она, если бы вместо платьев надевала доспехи, как Ортрун?
Место, где никто, включая госпожу Мергардис, никогда не будет похоронен, пошевелило травой и что-то шепнуло Модвину на чужом языке. Ютта прижала к ногам юбку, чтобы его не задеть, и молча кивнула в знак приветствия. Курган ее сына лежал в отдалении и одиночестве. Модвин спросил: