– Завтра-послезавтра в порт прибудет корабль, – сообщает Китаб, прерывая интересное чтение. – Я хочу, чтобы ты поднялась на борт со мной.
Ганима подбирает скрещенные на кровати ноги и внимательно вглядывается в его лицо.
– Я отсюда выйду? – спрашивает она и, дождавшись кивка, немного подпрыгивает. – А как я отсюда выйду?
Китаб скользит взглядом по оружейной полке, пока не находит пару коротких кинжалов.
– Сегодня я видел девушку, одетую, как юноша.
– Но так нельзя наверху! – уверенно восклицает Ганима, хватая затупленный клинок.
– Она держала в руках оружие.
– Но так... – Ганима, по команде сделав три больших шага в сторону от мебели, готовится принять удар. – Так я отсюда выйду?
– Надо когда-то начинать.
Китаб нападает первым. Ловко перебирая ногами под полами длинной туники, Ганима парирует и улыбается.
– Спасибо за книгу, – говорит она в передышку. – Там много написано про Корни Черных земель. Дядя Табрут о них рассказывал. Они правда могут убить мужчину?
Китабу надо побольше времени, чтобы восстановить дыхание. Он поднимает руку и тянется к графину с водой.
– Свести с ума. – Вода приятно-прохладная. – А потом убить.
Ганима задумчиво тычет скругленным острием в ладонь.
– Тогда кто может носить их? Женщина?
– Верно, – отвечает Китаб и жестом приглашает дочь продолжать тренировку. – Только женщина.
Эпилог 4. Они не торопились с выводами
Додумались же поэты назвать душное берстонское лето «щедрым на тепло». Расписанная зеленью роща осталась позади, вместе с ней ушла блаженная прохлада, и теперь доброго приветствия мог удостоиться лишь человек, который первым придумал широкополую шляпу. Но дорога была пуста. Запряженная в телегу кобыла еле плелась, придавленная одиночеством. Возница, похоже, дремал, как и его попутчик – хотя кто осудил бы их в такую-то пору. Людей не хотелось тревожить, а вот без кнута и молча подбодрить грустную лошадь вполне под силу каждому колдуну. К счастью, Ветта Ольшанская была колдуньей, поэтому грустная лошадь встряхнула каштановой гривой и прибавила шагу.
«Не жалуйся. Наша Вечерница таскала до хутора поклажу намного тяжелее твоей».
Ветта вздохнула. Вечерница была красивая кобыла, вороная, без пятнышка, и ко всему безразличная. Когда она умерла, лет пятнадцать назад, папа похоронил ее недалеко от дома и долго тосковал, как если бы потерял близкого друга. Вскоре не стало бабушки Гислы, которая рассказывала непонятные сказки про колдунов, и мама плакала, словно маленькая девочка. Потом пришла чума – от нее умерла Поческа, пушистая и очень глупая собака. Умерли мама с папой. Ветта и Адела остались вдвоем, но все-таки не осиротели.
«Шагай-шагай, лошадка. Большое семейство ждет».
В большом семействе все с нетерпением ждали большого события, которое требовало больших-больших приготовлений. Позавчера Бланка, положив разделочную доску и лист бумаги на округлый живот, нацарапала длинный список, через руки сдувающего с нее пылинки Еника передала виновнице торжества, та все изучила с истинно господской придирчивостью и сунула в карман Фабеку, который как раз поднимался по лестнице к спальням. Исполняя сестринский долг, Ветта внесла пару нарочно забытых пунктов и пошла стучаться к главе семейства.
В доме Ольшанских детям почти ни в чем не отказывали, но Адела за десять лет так и не научилась говорить с отцом сама за себя. В этот раз могла бы попробовать, ради собственной свадьбы-то – наилучшее время для таких вещей. Ветта полагала, что острое желание сплавить сестру замуж появилось у нее еще до рождения, но теперь, участвуя в подготовке к празднику, совсем не чувствовала облегчения.
«Хотя откуда мне знать, что такое облегчение».
Нечто смутно похожее по описанию в жару дарила соломенная шляпа, украшенная пестрыми лентами, которые нарезала в нагрузку торговка тканями. Ветта приподняла голову. Из-за широкой полы вынырнул сперва флигель, потом резные наличники окон господского дома и наконец конек на двускатной крыше. В детстве Фабек часто туда забирался и делал вид, будто подстегивает деревянного скакуна, хотя у него был собственный настоящий мерин – просто чтобы немного развеселить Аделу и не терять момент, когда господин мастер куда-то отвернулся.
«Например, помогал мне отойти от приступа, пока я проклинала всех на свете здоровых людей».
Включая даже сестру. Вранье это все про близняшек, что они, мол, едины. Не было у Аделы никаких тревожных предчувствий, когда Ветта где-нибудь на чердаке билась в судорогах, и вообще даже внешне сестры не походили на пресловутые отражения. С возрастом различий становилось больше, но их всегда было много. Мама говорила, что Ветта очень хочет казаться старшей, хотя на самом деле родилась второй.