Алеш закрыл глаза, развернулся на месте, выдохнул и пошел к Фабеку.
Еник остался, похоже, любоваться тем, как заряжают пушки. Стоило бы схватить его за воротник и оттащить к телегам, но он, женатый взрослый человек, опытный пушкарь и стреляный воробей, наверняка сам разберется, когда бежать в тыл. Где-то у Фабека в сумке лежал кусок воска, который они вдвоем наскребли из фонаря в Сааргете. Алеш успел за последние годы наслушаться учебных пушечных выстрелов, и ему казалось, что на таком расстоянии достаточно будет поморщиться, чтобы не оглохнуть.
«Впрочем, это не то чтобы моя область, но и меня работой обеспечат сполна».
Хотелось что-нибудь стукнуть, да только руки надо было пока поберечь. Алеш расстегнул воротник куртки, снова сорвав один из перешитых крючков. Заштопанная рубашка мертвого пьяницы скользко прилипла к коже.
Все шли в противоположную сторону, вели под уздцы лошадей, перекрикивались. Стало тесно и душно, как в ярмарочной толпе. Из этой толпы прямо навстречу Алешу выбился вдруг Бальд Нагоска, прячущий руку за пазухой черной стеганки. Хорунжий подошел поближе, и от него сильно пахнуло конским потом.
– Ютта велела передать, – вполголоса сказал Нагоска, толкнув Алеша раскрытой ладонью в грудь, – чтобы вы лучше присматривали за братом.
Хорунжий пошагал дальше, как ни в чем не бывало. Алеш обернулся ему вслед и понял, что держит в руках сложенный лист бумаги. Это был тщательно залепленный воском, а затем аккуратно вскрытый ножом конверт.
«Нож из таких, что у меня в кармане. Воск из сааргетского фонаря. Еник?..»
Алеш поднял взгляд и увидел перед собой брата. Тот был весь белый, как чистая простыня.
Еник сперва выпучил глаза, не в силах отвести их от конверта, потом моргнул, сглотнул слюну, повертел головой из стороны в сторону и побежал к оседланным лошадям.
– А ну стой!
Он, наоборот, ускорился. Алеш мчался следом, крепко сжимая бумагу в руке и распихивая локтями тех, кто удивленно оборачивался на Еника и вставал поперек дороги. Со стороны поля донесся отрывистый приказ. Люди принялись резво вскакивать в седла. Еник метался от одного коня к другому, каждый раз безуспешно пытаясь опередить хозяев.
– Куда ты собрался?! – отчаянно выкрикнул Алеш, перепрыгивая сломанную телегу, хотя уже чуял ответ на этот вопрос.
«Тебя же застрелят, дурак! Не в грудь, так в спину!»
Брат точно его услышал, но был слишком занят поиском свободного транспорта. Один из конных лучников преградил Енику путь, и он вдруг вытянул руку вперед, как будто хотел погладить лошадиную морду.
«Нашел место! Этого еще не хватало!»
Алеш набрал в грудь воздуха и рявкнул:
– Бланка!
Еник замешкался и отдернул руку, когда всадник хлестнул по ней поводьями.
– Придурки, – пробурчал он и ускакал к остальным.
Дыхание сбилось. Развернув брата к себе за плечо, Алеш хотел найти в нем заодно опору.
– Подумай о Бланке, – внушал он растерянному Енику. – Решил оставить ее вдовой?
Брат с тоской посмотрел в крылатые спины строящихся воинов. Между ними сияли вдалеке на солнце пушечные стволы, латы Кашпара Корсаха и длинная грива его коня. В глазах Еника заблестели слезы.
– Меня все равно казнят, Алеш, – сказал он полушепотом. – За предательство.
В висках застучала кровь. Брат снова взглянул на конверт из-под влажных ресниц. Алеш пошатнулся и едва удержал равновесие, разворачивая тонкую бумагу.
Почерк был торопливый, но ровный. Мастер Матей, обучая мальчишек письму, всегда очень строго за этим следил.
Господин владыка,
Не стреляйте из пушек! Весь ваш порох испорчен, как тот, из-за которого Дако ранило. Если вы попытаетесь выстрелить, стволы разорвет.
Алеш смял бумагу в пальцах, как грязную обертку, посмотрел на поле и услышал самый чудовищный грохот в своей жизни. Белый конь Кашпара Корсаха растворился в дымке вместе с седоком.
Конь Ортрун, белый, как сахар, встряхнул крыльями и забарабанил копытами по земле. Модвин успокоил бы его, если б не был занят своим вороным и еще попытками осознать случившееся.
Очевидно, пушки выстрелили. Очевидно, вреда они не нанесли. Разве что, может, паре обозных слуг, которые до конца жизни будут заикаться.
Если бы Ортрун смотрела сейчас по сторонам, то могла бы примерно представить, сколько среди ее людей колдунов. Их было немало, но Модвину не стало от этого легче. Ортрун глядела вперед и ухмылялась. Модвин не мог понять, чему она радуется, пока не начал рассеиваться дым.
Поднялся сильный ветер, и кончики черных перьев зашевелились за спинами всадников. В просветы между рядами и поверх шлемов видно было, как на том конце поля шевелится беспорядочная масса людей. Пушки куда-то исчезли, и солнечным лучам оказалось не на чем бликовать. Отдельные истошные вопли вырывались из общего гвалта и долетали обрывками до этой стороны.