Где бы ему это видеть, впрочем. Ортрун не изменяла любви к своей булаве.
В очередной раз отпрыгнув с пути несущейся опрометью бесхозной лошади, Модвин осознал вдруг, как, в сущности, просто и ясно действовала хаггедка. Она подрезала животным ноги и бежала дальше, не тратя время на то, чтобы их добивать.
С людьми так не всегда получалось.
Тильбе взяли в кольцо тех немногих, кто остался в живых из хоругви Бальда Нагоски, и Модвин помчался к ним, перемахивая через изорванные когтями тела. Царевна держалась где-то позади – он слышал ее, но не видел. Зато он увидел, как сюда же спешит Бесприданник, сияющий плотной кольчугой и неистовой, безумной улыбкой.
Густав Кавенга был ближе к цели и оказался быстрее. Он рубил и резал людей владыки с яростью и наслаждением – и без разбору, не думая о том, что воины Нагоски продолжают умирать под их ударами. Когда Модвин протянул руку своему раненому и отправил в лагерь, снабдив подобранным с земли щитом, то заметил, как Бесприданник вытащил клинок из шеи врага и тут же густо плюнул на мертвого союзника.
С точки зрения Модвина это смотрелось не очень-то по-союзнически.
Густав вытянул вперед левую руку, указав на него острием меча, и спросил громко:
– Ты правда убил мою сестру?
«Не совсем, – мысленно возразил Модвин. – А вот тебя, паршивца...»
Он поднял оружие и приготовился. Раз уж на этом поле никто никому не друг, пусть Кавенга попробует стать его врагом.
Они бешено сцепились, оттаптывая распростертые по земле руки, ноги и лапы. Модвин все время оборонялся, как в учебном бою – он думал измотать Густава или дать ему слишком увлечься атакой, как иногда получалось с Ортрун, но Кавенга дрался с энергией целой хоругви и не допускал никаких ошибок. Уже почти хотелось, чтобы хаггедка снова взялась за лук. Модвин поднял щит ноющей рукой и, покачнувшись от принятого на него удара, поскользнулся на куске окровавленного меха, который еще утром бегал по лесу и горя не знал.
«Да где же вы, сраные птицы, когда так нужны!» – хотел воскликнуть Модвин, но поберег дыхание и не прогадал.
Кавенга широко замахнулся для нового удара. От него было легко уклониться, в отличие от цепких когтей.
Две пернатых молнии промелькнули над головой Бесприданника. Грач стянул с него кольчужный капюшон и тут же лишился крыльев, а сорока юркнула под лезвие меча и вцепилась клювом в блестящую серьгу. Кавенга распахнул глаза, как будто не поверил, что только что остался без половины уха, а потом качнулся и завизжал от боли.
Не то чтобы у Модвина был выбор, но он почувствовал некоторое удовлетворение, когда мощным ударом сбил Бесприданника с ног. Тот рухнул на спину, крича так громко, будто его жгли заживо.
«Ты боишься огня?» – прозвучал в ушах моложавый голос, совсем не такой, что доносился с горящей ступеньки.
Кавенга продолжал орать и зажимать руками сочащуюся кровью рану.
– Это тебе за Крынчика, – процедил Модвин, не заботясь о том, чтобы быть услышанным. Если существует сказочная долина, хорунжий как-нибудь затащит туда Кавенгу и все ему растолкует сам.
Ударный груз кистеня врезался прямо в раскрытый в истошном вопле рот.
Модвин обернулся, почувствовав взгляд на затылке. Царевна, будучи ниже ростом, умудрилась осмотреть его свысока, как будто сомневаясь, все ли с ним в порядке, убрала в ножны на поясе наспех протертый кинжал и напомнила:
– Не отставай.
Модвин сказал бы ей что-нибудь, сохрани он способность говорить, но царевна оглянулась без его подсказки.
Шагах в тридцати от нее поднял огромную лохматую голову бурый медведь.
Он был несильно ранен и очень сильно зол – не требовался особый дар, чтобы это почуять. Содрав когтями лицо, которое принадлежало кому-то из людей владыки, зверь встряхнул брылями и рванул вперед. Сердце Модвина вместо крови облилось ледяным потом.
Безумная служанка Сикфары как-то сказала ему, что смерти нет. Безумная служанка, похоже, никогда не видела разъяренных медведей.
Нерис доводилось видеть разъяренных медведей. Правда, только в яме. И они были маленькие. Этот бы их раздавил.
Он раздавил бы и Нерис, разорвал бы в клочья с огромным удовольствием, но между ними вырос мальчишка-Фретка и выставил перед собой щит.
Медведь приподнялся на задние ноги, чавкнул, капая слюной. Фретка замахнулся оружием и рявкнул из-под шлема, низко и гулко. Зверь, тяжело уронив передние лапы на землю, ушел от удара и огрызнулся. Почти толкнув его щитом в огромную морду, Фретка опять выкрикнул:
– Прочь!
У него был уже сломавшийся, закаленный голос. Он привык, наверное, так гонять своих псов – берстонцы же держат охотничьих собак в загонах, как овец или коз. Басти не поверит, если ей о таком рассказать.