Морской ветер нес прах и морось. Кипарисы, качая кронами, звали его играться в своих ветвях. Ветер огибал скалы – стены острова-крепости – и шептал высоким деревьям: «Сегодня». Женщины заправляли за уши пряди седых волос, чтобы лучше слышать этот тихий шепот и чтобы локоны не цеплялись за тетиву.
Врагов было намного больше. Иш’тарзы всегда знали, как побеждать в таких битвах, но в то утро никто не думал о победе – они встали плечом к плечу, чтобы продержаться так долго, как позволит добрая Сестра сестер. Она подарила им дни и ночи, когда смуглокожие тела плавали в воде вместо водорослей. Крики довольных чаек заменяли вой горнов. Всюду витал запах соли: моря и пота под крепкой броней.
Танаис должна была нести на плече колчан, но ремень оттянула увесистая сумка. Когда засвистели стрелы, она едва все не бросила, с трудом усидела во мраке глубокой пещеры. Этот остров должен был похоронить и ее, но царица Шакти велела уходить.
«Ты передашь моей наследнице весть и власть, – сказала она под покровом последней ночи. – Или сделаешь так, что она их получит».
Далекий, тяжелый и полный опасностей путь. Танаис всегда ступала на него без оглядки, если была на то царицына воля. В этот раз она поклонилась матери, как и прежде, но поднялась на ноги лишь после того, как Шакти коснулась пальцами ее шрама. Танаис получила его, сражаясь за свою царицу. Она надеялась, судьба позволит ей так же умереть. Однако судьба погладила ласково густые темные волосы и шепнула голосом Матери всех матерей: «Тебе, Танаис, вечной страннице, в пути между прошлым и будущим – самое место».
Гудели снаружи отзвуки отчаянной схватки, доносились боевые кличи врагов. Танаис слушала и запоминала. Она дышала размеренно, зная, что каждый вздох сопровождает смерть. Один из этих вздохов был за старого вдового Циллара, с которым всегда было лучше, чем без него.
«Прощай, Танаис прекрасная, – сказал он под покровом последней ночи. – Может, ты и меня будешь иногда вспоминать».
И когда позади остался только шум прибоя, яркий свет полуденного солнца и запах объятых пламенем кипарисов, Танаис вспомнила по имени каждого, кого этот остров похоронил. Она снова ступила на опасный путь и один-единственный раз обернулась.
– Танаис умерла на моих руках, – сказала Ясинта, запустив тонкие пальцы в овечью шерсть. – Недалеко от деревни Таловцы, у самой границы. Там было логово гинават, они ждали поставку, но мы сорвали ее с обеих сторон, не сговариваясь. Это было как в тереме – я слышала о свадьбе Шииры. Жестокая, напрочь безумная резня. Танаис уже была ранена, и все вышло так… Знаешь, я никогда не любила драться, но в тот раз, кажется, вскрыла больше глоток, чем за всю свою долгую жизнь.
Ясинта вытащила из овчины клопа, раздавила и выбросила в окно. Нерис проследила за его полетом и опять опустила глаза вниз. Она сидела на подоконнике, едва касаясь ногами пола, а на коленях держала маленький сундук. Крышка была поднята, в ее углублении скомкался отрез белой парчи, и огоньки вонючих берстонских свеч ползали по золотому обручу из сплетенных корней.
Царица Шакти умалчивала о многом. Она долгие годы молчала и об этой короне. Бабушка сделала ее собственными руками, но никогда не считала своей. Из корней выросло три золотых ствола, на них распустились зеленые кроны из жадеита, а под каждым деревом – ольхой, сосной и плакучей ивой – легли кровавыми каплями круглые рубины. Крошечные шершавые звери и птицы, вырезанные, кажется, из обычного ясеня, замерли на обруче в ожидании, когда их призовут.
– Она говорила когда-нибудь, зачем нужны все три Корня? – спросила Нерис, протерев уголком ткани выступающий вниз золотой зубец.
Ясинта расстелила овчину на подоконнике и разгладила спутанную шерсть.
– Только однажды, когда мы с ней были у колдовской ивы. Я просила о милости Мать матерей, потому что боялась навсегда остаться бесплодной, а царица сказала тогда: «У тебя будет три дочери». Я не решилась спросить, с чего она это взяла. Тут особое место, сказала она еще. Здесь чрево великой матери, под высокой сосной – ее сердце, а разум спрятан в корнях старой ольхи. Она хочет стать снова единой, потому что не должен разум быть отделен от тела. Полузабытая уже легенда, но Шакти помнила их все. Она всегда была… Что такое? О чем ты задумалась?
– Я слушаю, – отозвалась Нерис, прогоняя постыдную горечь.
Тело отдельно от разума – это ей было знакомо, даже пару раз. Каждый такой «раз» имел мужское имя и мерзкое лицо. На мальчишку-Фретку хоть взглянуть можно было без слез, но этот выбор за Нерис сделал берстонский владыка.