«А кто теперь будет принимать у Марики роды?»
– И то верно, – согласился палач.
Алеш дотянулся до поджаренного хлеба, глотнул воды и снова огляделся в поисках Венцеля, но тот до сих пор не объявился. Исполняя при Отто обязанности главного стряпчего, оставшегося на хозяйстве в столице, Лисенок редко показывался из своей бумажной норы – они с Алешем успели только по рукам ударить да обменяться от силы дюжиной слов. Впрочем, этот режим общения мало чем отличался от столичного. Почувствовав укол болезненных воспоминаний, Алеш убрал узелок с пробкой под воротник рубашки и застегнул куртку еще на пару крючков.
«Почему-то мне кажется, первый дурацкий вопрос задаст именно Венцель».
В том числе и за это, пожалуй, его следовало ценить.
– Мастер Алеш, – робко позвали со стороны, – здравствуйте.
Темно-зеленые глаза лютниста Кирилька блеснули из-под челки, как будто Алеш срастил ему порванную струну.
«Что? Зачем? Откуда?.. Так, надо соблюсти приличия».
– С возвращением, господин Цирил.
– Ага. Спасибо большое, – поблагодарил юноша, и на этом его былое красноречие внезапно иссякло. – Я только хотел… Я очень… Это вам Нора передавала, – протараторил он, выудив из кармана тонкий кожаный сверток, внутри которого хрустела бумага. – Мне просто...
– Цирил! – громко позвала госпожа Колета.
Кирилек, вскинув голову, торопливо извинился, вручил Алешу конверт и умчался к центру зала.
«И что это было?»
Музыка стихла. Пока юный хозяин под руководством матери произносил тост в честь молодых супругов – царицы и господина, Алеш бесцельно считал стежки на искусном шве, которым скреплялся сверток.
«Хочу ли я знать?»
Шов был узловой, очень крепкий и ровный. Алеш закрыл бы таким неглубокую рану. За последнее время практики было хоть отбавляй: после битвы еще приходилось порой исправлять то, что наворотили прямо на поле лекари Гоздавы, но потери могли стать на порядок больше, не окажись там этих людей.
«И Фабека, и Уклейки. Наверное, пора отсюда уходить».
Все подняли кубки. Алеш, наскоро припрятав сверток, поддержал тост водой и слегка опешил, когда вдруг столкнулся с кем-то ободками.
– И близко не мой сильванер, конечно, – заметила госпожа Ортрун, пригубив вино, – но все-таки вполне сносно. Почему вы не пьете?
Из многочисленных вариантов готовых ответов Алеш выбрал самый затасканный.
– Чтоб не дрожали руки.
Она с преувеличенной досадой хлопнула себя по ноге.
– Что ж! Значит, я проиграла.
Госпожа Фретка сделала еще глоток и коротко глянула через плечо, на гетмана, болтающего пустым рукавом между владыкой и Марбодом Раске.
– На что была ваша ставка? – поинтересовался Алеш.
– Не скажу. – Немного сощурившись, Ортрун кивнула в сторону брата и новоиспеченной невестки. – Модвин улыбается, – ласково произнесла она и тоже улыбнулась, – приятно смотреть. Я раньше не замечала, как редко он это делает.
«Прекрасно его понимаю».
– Очевидно, есть повод.
– Да, пожалуй. – Госпожа Фретка взяла щедрую горсть черешни с ближайшего стола и отсыпала половину Алешу в ладонь. – Модвин сказал, вы очень помогли ему на поле. Им обоим.
«На здоровье. Это все еще моя работа».
Две ягодных косточки звякнули о блюдце.
– Почему не чествуем вас с гетманом?
Ортрун усмехнулась и снова взяла в руки кубок.
– В этом будет смысл только в случае победы, так ведь? К тому же, мы не хотим лишать своих детей праздника, – сказала она, жестом обведя большой зал, и как по ее команде опять заиграла музыка. – Свадьба подождет. Сперва устроим врагам яркие похороны.
Ее глаза сверкнули от вина и азарта.
«Да вы пьяны, госпожа Ортрун. Мне, как семейному лекарю, отобрать бы у вас кубок».
Но в этот раз Алеш выбрал бездействие.
– Насколько яркие? – уточнил он. – Сожжем их всех?
– Разве мы с вами способны на меньшее?
«Боюсь представить».
– Я все-таки предпочитаю жечь людей уже мертвыми.
Госпожа Фретка, на миг задумавшись, предложила:
– Тогда поделимся один к одному.
– Договорились, – ответил Алеш, наливая себе воды. – Кстати, почему именно костер? Я имею в виду, с вашей страстью к оружию…
Ортрун хмыкнула.
– Все началось с полукровки, – сказала она, растерев пальцем алую каплю на ободке. – Вы наверняка слышали. Этот человек ограбил меня и сделал сиротой. – Ортрун глотнула вина и заговорила тише: – Он приказал соколу выклевать маме глаза, а потом отрубил ей голову. Мне было всего семнадцать, но я даже не колебалась. Ублюдок заслужил такую казнь, позорную и мучительную. Она ожидает любого, кто навредит моей семье.
«Думаю, справедливо. Означает ли это, что Сикфара Фретка отделалась слишком легко? Может быть».