«Спасибо, Прокоп. Надеюсь, нам это поможет».
Но гораздо сильнее Алешу хотелось надеяться, что ни один из лекарей, пока отряды будут продвигаться на юг, не успеет добраться до баночек со дна дорожной сумки. Каждую из таких сумок он вручил мастерам лично, и ему в любом случае до конца своих дней придется с этим жить.
– Пока что все? – со вздохом спросил Ремеш, когда они, стоя на вершине западной башни, потеряли из виду отряд последнего академика.
– Все только началось, – ответил Алеш и помахал рукой мастеру Дитмару на пушечном дворе, – но ты иди.
А потом было как с бронтскими бешеными лисицами: главный ловчий Езех Костица, владыка Отто Тильбе и его личный лекарь Алеш из Тарды сели друг напротив друга и думали, что делать дальше – только теперь это повторялось изо дня в день, потому как вести поступали в больших количествах и отовсюду. Иногда еще приходили с донесениями люди Лукии Корсах, иногда приносил письма Яспер Верле, и большая карта в зале совета расцветала стрелками, как сиреневый куст. Листья его опадали на берег Бездонного моря, такого штормливого этим летом – то есть, почти все листья, за редким исключением, но редким в достаточной степени, чтобы Алеш мог спать по ночам. Арника часто снилась ему в зеленом свадебном платье, с цветочным венком на распущенных волосах, и звала танцевать у праздничного костра.
«Это должно было быть моим воспоминанием».
Алеш знал, что скоро настанет день, когда он откроет дверь зала и увидит там одного лишь Отто. Этот день был пасмурный, начался с жуткого ливня. По пути в зал Алеш встретил насквозь промокшего бронтского чудака. Они только молча кивнули друг другу – оба уже слышали, что люди Модвина Фретки благополучно пересекли границу – и разошлись в противоположные стороны.
Владыка обернулся, когда Алеш переступил порог, и жестом позвал подойти к покрытому каплями окну. За ним, далеко внизу, Тавин обращался к гвардейцам, задрав плоский нос и иногда взмахивая рукой в латной перчатке.
– Если не ошибаюсь, друг мой, – сказал Отто, – ты никогда в жизни не видел моря.
Алеш согнал с подоконника сытого комара, прислонился к холодному камню и поправил на шее узелок.
– Как это часто бывает, ты совершенно прав.
«И теперь я до смерти жажду его увидеть».
Глава 8. Листья
От сааргетской башни остается лишь тень. Она далеко позади, как будто ехать до нее день и ночь, но на самом-то деле всего-ничего – окруженная стражей повозка замирает напротив виноградников, чтобы госпожа Мергардис наконец в нее села. Стоит поздняя осень: дни короткие, ночи холодные. Модвину кажется, листьев на земле больше, чем когда-либо могли вместить деревья. На прощание мама ему улыбается и говорит: «Не скучай. Ты уже большой, достаешь до книжных полок». Модвину скоро восемь. Он откуда-то знает, что она не вернется.
Приданое Ортрун – часть приданого, то есть, задаток – нависает горой сундуков. Столичная гора выше, конечно, но это ерунда, потому что Корсахам сейчас нужны деньги, а не камни. Это Освальд объяснил по дороге – вот он, пытается спрятать отрыжку. Ортрун косится на него, кусая ноготь. Госпожа Мергардис целует старшего сына в обе щеки, потом обнимает дочь, положив ладонь в перчатке на ровный срез черных волос. Когда мама убирает руку, кончики завиваются. Нерис что-то шепчет на своем языке. Госпожа Мергардис приседает в поклоне и садится в повозку, которая быстро исчезает в тумане.
Остальные возвращаются в замок, а Модвину хочется погулять в лесу. Ему и там одиноко, но как-то по-хорошему – листья шуршат, опять же, и лежат красиво. Ноги сами несут в чащу, все глубже и дальше, уже очень далеко от тропы, хотя каждое дерево кажется знакомым. Такого не было, вспоминает Модвин, за ворота маму никто не провожал. Зато эту поляну он прекрасно помнит, помнит и батрака по имени Лукаш – свое первое убийство.
Из-за листьев кажется, будто старая хижина до сих пор горит.
Модвин не один на черном пепелище, здесь есть еще человек. Он узнает его со спины по седым волосам и широким плечам. Левое приподнято. Марко Ройда сидит на собственном кургане и ошкуривает деревянный меч.
Вслух они называли его другим именем, которого Модвин вспомнить не может, как ни старается. Наверное, это не важно, думается ему, все равно ведь оно было фальшивым. Крушитель Черепов поднимает блеклые глаза и спрашивает: «Чего тебе, юноша?»