Деревянный меч в его руках пускает корни в мерзлую землю.
«Где вы были? – отвечает Модвин вопросом на вопрос. – Она в вас нуждалась».
Левое плечо опускается вровень с правым.
«Я был на войне».
Со своей сединой он похож не на человека, а на видимый след вечной жестокой зимы. Земля спокойно носит, впрочем, и этот след. Она медленно опутывает его корнями, дает надышаться, прежде чем стиснет объятия. Она неизбежно стискивает их. Всегда. Так любит детей своих великая Матушка.
«Я тоже иду на войну, – признается Модвин, – с одной на другую. Только я там не видел героев и, кажется, не увижу».
Марко Ройда кивает задумчиво и говорит: «Хорошо. Тогда тебе не придется разочаровываться».
В одной толстой старой книге было в самом начале написано, что имена героев называют выжившие. Изредка, когда Модвину снился отец – то есть, смутный образ отца, который рисовало сознание, – он разговаривал словами из этой книги. Странно, что Марко Ройда не выбрал себе книгу – наверное, потому что эхо его собственного голоса, отдающего страже приказы, еще звучало в памяти иногда.
А вот имя… Как же они его называли? Вот хотя бы за ужином, когда мама поднимала кубок. Модвин нашарил слева от себя бурдюк, сделал пару глотков, продрал глаза и оставил свою память в покое, увидев спящую рядом жену. Это с ней они вчера говорили про героев – в Хаггеде к ним у каждого племени, как оказалось, были свои особые требования.
– Уже рассвет? – пробормотала Нерис, укрывая плечо от следующего поцелуя.
Модвин приподнял ногой полог палатки.
– Не похоже.
– Здорово. Дай поспать.
Маззанский герой – это тот, кто погиб в неравном бою; сампатский герой – это тот, кто затупил о броню врагов лезвия боевой колесницы…
Столько правил в этой большой стране, почти как листьев на деревьях за временными укреплениями лагеря. Хаггеда, например, не строит крепостей. Хаггеда чтит традиции. Хаггеда бережет время, хранит историю, встречает противника лицом к лицу. Модвин шагал и думал, как это последнее правило вяжется с привычным на востоке способом ведения войны: всем племенем взять пожитки, как батрачки подбирают юбки, сняться с насиженного места и уйти вглубь лесов и топей, заманивая в ловушку. До встречи с хаггедцами лицом к лицу надо еще дожить.
Хотя тут чуть-чуть осталось, и можно будет задать этот вопрос напрямую. Границу они уже пересекли. Через день или два покажется другой лес, хвойный, а за ним будет ждать госпожа Салиш.
Модвин вдруг озяб, поэтому на обратном пути от канавы зашагал быстрее. Когда хотелось ругаться, он ругался по-хаггедски – задевшей штанину ветке, например, шикнул вслед хлесткое проклятие, и ветка так потрясла листьями, будто все поняла.
Нерис говорила о своей семье только хорошее, но Модвин прекрасно знал, что не бывает семей без каких-нибудь «но». Людей без «но» вообще не бывает. Взять вот хотя бы лекарку: она всегда была тут как тут, если по дороге кто-то оступался в дождевой грязи и подворачивал ногу, но эти ее золотые кольца по всему лицу… К тому же, Модвин ни разу не видел, чтобы эта странная женщина спала. Она и теперь не спала: громким шепотом увлеченно болтала с пушкарями. Те собрались вокруг Гремучника, самой большой и, видимо, удачной из хоревских пушек, и передавали друг другу связку сушеной рыбы.
Хорева, да, со вздохом подумал Модвин. Семья и отдельные люди со всякими «но». Совершенно незабываемый визит.
Со дня битвы на подступах к гоздавскому замку прошло уже достаточно времени, но Нерис так и глядела на новых «железных змей» исподлобья. Модвину казалось, ее до сих пор гложут сомнения. Вслух она не делилась с ним страхами или предчувствиями – разве что добрыми, вроде: «Этот кусок точно вкусный». Не все сразу, твердил себе Модвин. В конце концов, задача же не в том, чтобы угадывать ее тревоги, а в том, чтобы делать свое дело и одну за другой их устранять.
В Хореве помимо пушек прибавилось еще несколько. Гостей там приняли с вымученным радушием: среди встречающих была, конечно, госпожа Ирма, в силу трагических обстоятельств – новая хозяйка усадьбы, потом вдова Настаса, болезненного вида молодая женщина, и вдруг еще младший брат этой вдовы, мальчишка-переросток, дорого одетый и не умеющий свой наряд носить. Мышецкий сказал, в его хоругви этого парня за что-то прозвали Мухоморчиком.
Модвин был рад, что они остановились здесь всего на одну ночь, но и за это короткое время с него сошло семь потов. То есть, он на что-то такое и рассчитывал, только в приятном смысле, а получилось так, что стоило ему уложить жену на мягкую кровать, как в дверь спальни постучали – тихо, но настойчиво.