Вообще-то Модвин сразу подумывал отдать такой приказ, как только заговорили о заминке с хоревскими пушками, но Ортрун сказала, мол, у них раздрай из-за гибели двух подряд хозяев, и он почему-то решил, что так оно и есть. А потом, когда сестра уезжала, он попросил у нее напоследок совета – просто житейского, не по конкретному поводу, – чтобы запомнить ее уверенный голос. Ортрун погладила коня по шее и ответила: «Не стесняйся своей правоты. Всегда лучше сделать и потом извиниться, чем сидеть сложа руки и молчать».
– А что будет потом? – спросила госпожа Хорева, терзая пальцами юбку.
«Да если бы я знал», – подумал Модвин.
– Потом… – Он переглянулся с женой и вздохнул. – Если все будет хорошо, мы вернемся и созовем сейм. Отправитесь туда прямо из Сааргета, с моими людьми. Вам в любом случае следует там появиться, как последней из своего рода. Посмотрите столицу, со всеми перезнакомитесь и выйдете замуж за кого захотите.
Ирма потупила благодарный взгляд.
– За кого хочу – уже не выйду.
От неловкости снова насквозь прошиб пот. Модвин открыл было рот, все еще не имея понятия, что именно собрался сказать, но Нерис произнесла с восточным присвистом:
– Все будет хорошо. – Госпожа Хорева подняла на нее глаза, и Нерис указала пальцем на дверь. – А если еще раз ворвешься в нашу спальню, я намотаю твои волосы на кулак. Спокойной ночи.
Она только по-берстонски умела говорить с таким вот леденящим кровь добродушием. Модвин пытался встроить его в свой хаггедский – казалось, это полезный навык для царя, – но пока не был уверен, удается ли.
В дороге они с женой все время шелестели: Нерис описывала какой-нибудь обряд или детскую игру, Модвин задавал вопросы и иногда, сдаваясь, просил повторить ответ на его языке. От наплыва новых имен и понятий голова трещала, как будто распухая, чтобы все это вместить. Это, впрочем, было скорее приятно, чем больно. Модвину нравился хаггедский язык.
В отличие от того, на котором ворчали «гинават».
Он наслушался их странного наречия, пока наблюдал за допросом в подвале гоздавского замка. Гинек Дубский и госпожа Ясинта по очереди склонялись над плачущим от боли смуглокожим юношей, а Модвин внимательно смотрел, как его товарищ, выкручивая сам себе пальцы на скованных руках, беспрерывно бормочет под нос какую-то бессмыслицу. Палач вырвал обоим языки, когда все кончилось. Ужасная, конечно, работа, но тоже необходимая, как стряпанье или лекарское ремесло.
Хотя почти у каждого ведь есть выбор – если человека, как Нерис или Модвина, не вынуждают к чему-то происхождение и обстоятельства. Царствовать – не призвание. А пытать и казнить?
– Господин Гинек, – обратился Модвин, подъехав к нему поближе, – скажите, почему вы стали палачом?
Тот задумчиво почесал белый шрам на подбородке. В Хаггеде принято гордиться шрамами – только боевыми, а не всеми подряд, – и это казалось немного странным: разве не отсутствие следов ранений лучше говорит о мастерстве бойца? Впрочем, пристало ли спорить с древними убеждениями целого народа, когда ты только учишься говорить на его языке.
– Ну, – произнес наконец Гинек Дубский, – у меня хорошо получается убивать людей.
Модвин с пониманием кивнул и тут же задался вопросом: «А что хорошо получается у меня?»
Да не так уж и мало, если подумать. Он всегда легко запоминал последовательности, редко проигрывал в карты – однако проигрывать, и не только в карты, тоже умел, – уверенно ездил верхом и, как оказалось, был хорош в постели. Людей Модвин тоже, конечно, убивал неплохо, но прежде ему не приходило в голову, что и этим можно гордиться.
Сколько чужеземцев придется убить, прежде чем те осознают, что им нечего здесь делать? Нерис говорила: «Всех, чтобы наверняка». Модвин не сомневался, что это возможно, но не был уверен, так ли необходимо. Вдруг в определенный момент они уйдут сами? Кто же их поймет, этих странных людей. Они кричат: «Нут вургман!» – что бы это ни значило, – прежде чем умереть. Правда, иногда не кричат, а шепчут или проговаривают тихонько. Сикфаре горло сдавливал платок, а то бы и она, наверное, сказала.
Модвин вспомнил об этом и решил, что Нерис права. Тех, кто ради собственной выгоды морочит головы отчаявшимся, кто не жалеет детей и хочет построить свой дом на чужом пепелище, убивать надо без сострадания. Может, они и не все поголовно такие, эти смуглые гинават, но у Модвина есть дела поважнее того, чтобы с каждым из них говорить по душам.
– А куда именно мы направимся? – донесся до него отголосок чужого разговора – это вроде бы спрашивала лекарка.