– К краю света, – расплывчато ответила госпожа Ясинта.
Модвин посмотрел на жену и подумал: «Ну ладно». Она чуть-чуть устало ему улыбнулась, и он велел передовым ускориться, чтобы успеть к закату добраться хотя бы до ближнего края леса. Летняя жара еще не пришла, и по ночам бывало довольно прохладно, а в сосновом бору всегда теплее, чем в тени широких листьев. Збинек когда-то давно об этом говорил.
Пока разбивали временный лагерь – стучали лопатами, шуршали палатками, трещали ветками для костров, – Модвин водил коней напиться из ручья. Соловый жеребец Нерис с опаской поглядывал на гнедого соседа, как будто поток воды в любой момент мог иссякнуть, и за остатки пришлось бы бодаться насмерть. Хотя, возможно, коня беспокоило что-нибудь совсем другое, но Модвин не решался залезать к нему в голову – это, с его точки зрения, было бы невежливо по отношению к жене. Он просто погладил густую белую гриву, взял солового под уздцы и вдруг заметил отсутствие заклепки на перекрестии ремней под левым ухом. Справа все было на месте, и Модвин, несколько озадаченный, уже в лагере отдал слуге своего коня и присмотрелся к будто бы нарочно устроенной поломке.
– Нужна помощь, господин? – спросил рослый незнакомец, подойдя поближе, и встряхнул широкую полосу выделанной кожи – то был скорняк, наверное, из увязавшихся за войском батраков.
Модвин нашарил в кармане один из Вильминых оберегов – на границе Радек хотел в кусты бросить, но не успел – и, сорвав с него собачий клык, принялся наматывать шнур на перекрестие уздечки.
– Пока нет, спасибо.
Скорняк сделал еще шаг навстречу и понизил голос:
– А может, все же нужна?
Из рукава незнакомца выглянул слипшийся кончик вороньего пера. Модвин затянул узел, проверил его на прочность и шлепком отправил солового вслед за гнедым.
– Ютта?
– Сервин, – с усмешкой ответил батрак, склоняя голову. – Большая честь. Ютта велела передать, что госпожа уже добралась до Нагоски. Там пока тишина, но это из-за штормов. Штормовая тишина, ха? Прям хоть поэму пиши.
– Спасибо... за сведения, – протянул Модвин, озираясь по сторонам. – А почему ты пошел сразу ко мне, а не к Стмелику?
– Сказано – лично в руки, – веско произнес Сервин, предлагая взять что-то маленькое. Разглядев на раскрытой ладони не послание, а кусочек сушеного яблока, Модвин вежливым жестом от него отказался. Скорняк пожал плечами. – Да и недосуг мне уже в цепочки играть. Домой пора, а то там жена иссохнется. Какое красивое нынче небо...
Сервин опять усмехнулся и сгрыз свое яблоко. Модвин проводил взглядом заходящее солнце.
– Много у нас тут… людей?
– Их нет, – сказал скорняк, – по сравнению с Берстонью. Меченый был очень кстати, – тоскливо вздохнул он, и у Модвина свело челюсти, – а Жаба так совсем. Но оба подевались куда-то, так что...
– Жаба? – кое-как разомкнув зубы, переспросил Модвин.
Скорняк развел руками.
– Дикий пес, выдра, селезень. Хрен его знает. Кто-то близкий к семье.
– Ты даже имени не знаешь?
– Откуда ж.
Модвин призадумался.
– И как тогда разобраться, можно ли доверять услышанному?
– Я только жну что выросло и сдаю куда следует, – ответил Сервин, опять жуя, – а все остальное не моего ума дело.
«Значит, моего», – подумал Модвин, через скорняка передал Ютте привет и пошагал к палаткам.
Зачем он упомянул этого мерзкого маззана? До сих пор вечер обещал быть сносным. Недавно, пока Нерис рассказывала историю своего пути, который с предательством спутника сделал крутой поворот назад, Модвин чувствовал, что ему никогда прежде так не хотелось убить совершенно незнакомого человека. Впрочем, перед женой он об этом умолчал – она бы велела ему придержать коней и была бы права, потому что иногда, в особых случаях, царица карает изменников собственной рукой. Что тут, если не особый случай? Самый что ни на есть особеннейший. Пусть даже пленение в конце концов привело Нерис сюда, в их с Модвином совместную палатку, он предпочел бы впервые встретить ее в других обстоятельствах, хоть немного более приятных.
В том, что им суждено было встретиться, сомнений быть не могло. Модвин задернул за собой полог, и Нерис, не поднимая взгляда от развернутой на коленях карты, отогнула указательный палец в сторону бадьи с водой и сказала:
– Смотри-ка, для нас согрели.
Это было такое тепло, которое хаггедцы звали «караас». В их языке сразу множество слов обозначали любовь. Модвин выучил все. Он уснул, ощущая несколько видов одновременно – и тем сильней испугался того ощущения, с которым вскоре проснулся.
Модвин подскочил от пронизывающего холода, как будто лежак прямо под ним заменили плетеными сосульками – и это просто так, без всяких странных снов. В палатке было тихо и темно, как положено. Как положено, снаружи плясали тени с понятными очертаниями. Как положено, кто-то чем-то стучал и сморкался. Все вроде как было на своих местах. Нерис заворчала под боком, а потом повернулась на спину и открыла один глаз.