Матрас прогнулся под чужим весом, и Мира, замерев, ощутила на своем плече легкий поцелуй.
– Вставай, страдалица. Сначала завтрак, потом душ.
И все. Постель снова дрогнула и Мира осталась одна наедине со своей растерянностью.
Кряхтя на каждом движении, словно заржавевший механизм, девушка выползла из– под одеяла. Тому, что на ней ничего нет, она не удивилась. Поняла, едва проснувшись, но сей факт до сих пор был самым смущающим из всех. Даже более смущающим, чем Хейс в ее доме с утра, после того как они переспали. Переспали же? В душе мелькнула малодушная мысль, а вдруг ничего не получилось. Все же они были довольно пьяные. Оба.
Облачившись в халат, она выскользнула на кухню, где ее встретила фраза:
– Если ты надеешься, что ничего не произошло, спешу тебя разочаровать. Получилось и не один раз.
Подавив стон и желание запустить стоящей на столе кружкой чая в лучащуюся ехидством рожу Хейса, Мира оплакивая себя в душе кровавыми слезами, присела за стол. Перед ней тотчас появилась тарелка лапши в наваристом курином бульоне с разрезанным яйцом.
– Что это?
– Разве не видно? Ешь, помогает.
– Боюсь, в меня сейчас ничего не влезет, – промямлила она, провожая взглядом хозяйничающего на кухне мужчину.
На неопределенное хмыканье Итана Мира принялась припоминать, сколько дают за убийство совершенное с особой жестокостью.
– Сколько сможешь, столько и съешь. Приятного аппетита.
Пробурчав спасибо, она зачерпнула бульон и с первой же ложки влюбилась. Не горячий, в меру соленый он живительным бальзамом пролился в ее желудок, согревая. Мира и сама не заметила, как съела всю миску. Похмелье полностью не прошло, но жить стало легче. По крайней мере, чай она пила уже довольно в миролюбивом расположении духа, размышляя про себя о превратностях судьбы. Мысли ее крутились в одной плоскости: «ну было, с кем не бывает, взрослые же люди». Сведя все в своей голове к простому удовлетворению физических потребностей двух половозрелых людей, Мира окончательно успокоилась.
– Спасибо, – поблагодарила с вполне искренней улыбкой, отставляя кружку и старательно избегая взглядом расстегнутую рубашку мужчины. – Я в душ, – она замялась, не зная, как вести себя дальше. Показаться грубой не хотелось, но после короткого размышления ей пришлось признать, что негрубой в данной ситуации быть просто не возможно. Мира смирилась и спросила. – Тебя проводить?
Итан не отрываясь от своего занятия, в этот момент он без всякого возражения убирал со стола, спокойно заявил:
– Нет, я остаюсь.
Мира растерянно замерла в дверях.
– Эм?
Отложив последнюю тарелку, мужчина с ухмылкой отряхнул руки.
– Идем в душ.
Хейс быстро оказался рядом с ней и, подхватив под локоток, особо не торопясь, но с неотвратимостью ледокола повел ее в ванную.
– В смысле ты остаешься? – успела все же выдавить из себя Мира, прежде чем Итан успел открыть дверь.
– А что тут не понятного? – он втолкнул ее в ванную комнату и зашел следом.
– Мне все непонятно.
– Тогда давай я объясню тебе все раз и навсегда, – Хейс развернул Миру к себе лицом и, обхватив ее лицо, чуть пригнулся, чтобы иметь возможность смотреть глаза в глаза. – Я не собираюсь уходить. Если ты думаешь, что все это было ошибкой, ну или чем-то само собой разумеющимся, простой физиологией, то спешу тебя разочаровать. Не было. И хрен куда я теперь тебя отпущу.
Глядя в решительное лицо Итана, Мира невольно сглотнула и попыталась отступить, но ей не дали. Руки с лица перекочевали на плечи и легки клешнями.
– Не было, – повторил Хейс чуть хрипло.
Мира вздохнула и как-то вся обмякла. Подняв руку, она провела ею по лицу и помассировала брови.
– С чего вдруг, а? – получилось как-то жалобно, но ей было плевать.
– Что с чего?
– С чего вдруг все так серьезно?
Итан помолчал, а после невесело хмыкнул.
– А ты ничего не поняла?
– Говори уже как есть, – разозлилась Мира, попытавшись сбросить с себя его руки, но вместо этого ее лишь сильнее сжали, притягивая ближе. Уткнувшись носом в ткань рубашки, Белых услышала, как над ее ухом Итан тяжело выпустил воздух.
– Как есть, говоришь. Я эгоист, но и у меня есть гордость. Не взгляни ты на меня как мужчину, не дай шанса, оставил бы все как есть. Сейчас, извини, отступать я не намерен.