Выбрать главу

От усыпальницы отец Филарет повёл нас между зданиями храма св.Пантелеймона и какого-то ещё здания, назначение которого я не понял. Оно было закрыто все четыре дня, пока мы были на Афоне. Впрочем, речь не о нём, а о почерневших камнях на одной из стен его. Шириною в стоящего человека, камни почернели от земли до самой крыши. Причём, чернота этих камней не внешнего налёта, а словно выступившая изнутри.

Вот какую историю рассказал нам иеромонах Филарет.

- Я когда приехал сюда в 1976 году, застал среди братии ещё тех, кто старца Силуана живым видел и молился вместе. Так вот, они мне сказывали, а я эту бывальщину сказываю вам. когда строили тот архинарик, в котором вы поселились, тогда случилось игумену монастыря надолго отлучиться. Выехал он куда-то в Салоники или чуть не в сами Афины. Долго его не было. А когда приехал, то увидел, что эконом монастыря распорядился фундамент здания развернуть не так, как по плану и по согласию всё было. Поссорились игумен с экономом. Да так сильно поссорились, что до конца жизни в контрах были.

И вот много лет спустя занемог игумен, смерть почуял. Позвал всех проститься, прощенья попросить. (Проститься - это ведь и есть «попросить прощенья».) И эконома тоже позвал, чтобы извиниться за обиды. А он возьми и не приди к умирающему. Умер игумен. Похоронили. Через три года выкопали -голова белёшенька, кости чисты. Приняла земля тело. Царство ему Небесное. Через некоторое время умер эконом. Вот здесь-то его, под стеной этого здания, и похоронили. Через три года разрыли могилу, а его взять нельзя - как студень, как холодец... Прости, Господи. Тогда братия зарыла его снова. Шесть лет всем монастырём молились о его душе. Но и через шесть лет, когда снова откопали, тело всё также нечисто было. Уж тогда (тут отец Филарет говорит почти шёпотом) его выкопали и где-то в горах похоронили. А стена... стена, говорят, в одну ночь черна стала. Как раз у могилы. Тут кто-то однажды засомневался: говорит, что эта чернота может быть от водостока с крыши. Но вы сами посудите - может такое быть или нет?.. Вот камни эти чёрные остались братии монастырской как напоминание о первой силе христианской. Сила эта в прощении. Прощать надобно. Прощать... Вот и всё. Прости, Господи, разговорился что-то...

Мы смотрим на стену и крышу внимательно.

Подтверждаем: чёрные камни явно не от водостока. Широк карниз крыши. Если уж где и мог быть водосток, так это в некоторых других местах здания. Но там камни белые, а здесь чернота какая-то внутренняя. Даже, я сказал бы, не «внутренняя», а проступающая изнутри. Чёрная сыпь на камне...

«Вы, поди, на жаре-то уже устали ходить. Отдохнуть хочется?» - очень вовремя спрашивает нас отец Филарет. Мы, действительно, устали и словно задыхались - и от напряжения утренних переездов, регистрации, ожиданий, и от осеняющего множества святынь, и от экскурсии, от... самих себя, явно смущённых многим незнанием ряда элементарных правил православного монашеского бытия вообще и афонского, в частности.

«После вечерней службы приходите ко мне в келью. Это можно. У меня чаю попьём, поговорим, если вам что-нибудь спросить надобно. Хорошо? Ну и хорошо. Отдыхайте пока. Храни вас, Господи!» Где его келья, мы уже знали - отец Филарет нам показывал (келья находилась на третьем этаже, если со двора монастыря, - под коридорчиком четвёртого этажа к престолу Покрова Богородицы).

Мы пошли отдыхать в наш архинарик, где на третьем этаже висят в коридорчике портреты Государей Императоров Николая II (его здесь с начала века не снимали), Александра III и Александра II, портрет какого-то священнослужителя без подписи, картина, на которой изображён святой Серафим Саровский, подкармливающий медведя. Есть тут ещё две картины с изображением монастыря св.Пантелеймона, написанные, видимо, в первой четверти XX века, так как на картинах изображены пароходы с лопастными колёсами, а подписи под картинами - в дореволюционной орфографии.

В углу у входа стоит умывальник каких-то забытых форм, какие встречаются только в старых фильмах. Рядом - столик, здесь две-три заправленные керосиновые лампы, чистые стаканы и, кажется, больше ничего нет.