А потом происходил «очередной развод». Да, забыл сказать: Галина заранее чуяла, что пришло время готовиться к «разводу». В это время у неё в руках появлялась сумочка с документами, которую обычно она с собой не носила. Летом Галина чаще, чем обычно, усаживалась на скамеечку у подъезда с цветочком в руках, ожидая с работы Кирьяна, а зимой ей вдруг приспичивало мыть и без того скользкие доски пола в подъезде и на крыльце. При этом она напевала. Два раза в сезон, в другое время не пела...
Наконец, начиналась главная часть представления.
- Как ты смела! Ну, как ты смела взять (отложить, убрать, постирать, забыть, и далее варианты: куртку, тарелку, сумку, табуретку)?! Сто раз тебя предупреждал... - каким-то изменившимся голосом кричал на Галину Кирьян. Она делала дурашливое лицо. Это было нетрудно - просто чуть поднимала белесые брови. Примерно две-три минуты оправдывалась, а потом переходила в наступление.
- А чёй-то это тебе куртка (сумка, табуретка и так далее) понадобилась вдруг и сейчас?! Чё это ты второй день кряду с проходной с Валькой (Манькой, Дашкой) идёшь и все до дому не дойдёшь?!!!
- Это ты у слесарей с малярными работами третий день что-то справиться не можешь...
- Это ты...
- Нет, это ты...
Странным образом слышимость их скандалов-разводов всегда была намного лучше, чем у их соседей. Возможно, потому, что они умели выбрать правильное место для своих выступлений - в прихожей или у кухонного окна, которое выходило аккурат к уличным скамеечкам.
После этого Кирьян и Галина совершали забег по квартире -редко по улице. Она бегала, а он догонял её и стукал в спину. Она ойкала, снова бегала, он снова догонял её, она снова ойкала. Ойк, бум, ойк, бум... Как удавалось им так долго бегать по однокомнатной квартире - это загадка, но топот из кухни в комнату и обратно был частью драматургии их «развода» (к слову, их маленькую дочку мать Галины всегда приносила им только ближе к ночи, и, кажется, даже на выходных девочка у родителей только ночевала). Потом наступала кульминация. Всегда у самого окна театрально, удивительно чётким и поставленным голосом с жутко трагичным тембром и дрожанием Кирьян вскрикивал:
- Вот уж не думал я, что убью тебя в этот день (вариант -«в эту солнечную субботу», «в этот предпраздничный светлый день») этим тазиком (этим утюгом, этой вешалкой.)!
Грохот. Звон посуды. Или падающего чего-нибудь эдакого звенящего. Потом громкое-прегромкое: «Ой, ай, ах... Ты и вправду убил меня! Подлец!» И так же громко (видимо, медленно) где-то там в недрах квартиры падала Галина. Один раз Кирьян убивал валенком (возможно, душил валенком... ну, вы понимаете). И один раз сапог «убил» Галину ещё в подъезде.
Она театрально сползала по стенке или ещё по чему. Обязательно лежала «без сознания» минут пятнадцать. Из этих пятнадцати минут примерно пять уходило на то, чтоб Кирьян остыл и переключился на другие ноты. «Так тебе и надо, змея подколодная», - говорил он, потом молча или с сопением переворачивал жену и слушал, бьётся ли у неё сердце. Не знаем уж -хватался ли он при этом за голову, раскачивался ли всем телом в «отчаянии», но рано или поздно наступал момент, когда он начинал её целовать, делать массаж сердца, приподнимать тело и класть голову Галины себе на грудь. Так они сидели на полу ещё полчаса-сорок минут, а потом вечером обязательно шли гулять. Всегда по одному и тому же маршруту.
Прогулка была тоже своеобразной. Кирьян шёл чуток впереди, на полшага, а Галина будто волоклась за ним.
Кирьян заглядывал в лица прохожих, дескать, вы понимаете, всё у нас нормально, у нас всё так хорошо, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И будто подтверждая, что у них хорошо, отступал на эти полшага к Галине, брал её руку, пытаясь добиться эффекта, будто это она брала его под руку. А она именно волочилась. Будто стеснялась, будто млела от того, что всё у них «так хорошо».