Мириам подошла к Берковицу и положила ладонь на его впалую грудь. Этот ее жест был похож и на проявление доброжелательности, и на намерение пренебрежительно отпихнуть его назад.
– Он в этом не виноват, – сказала она, оборачиваясь ко всем остальным. – В этом виновато то время, в которое мы живем. Все мы, абсолютно все, и даже он, – она показала на Пауля, – все мы придавлены чем-то таким, что намного сильнее нас. Никто в этом не виноват… – Она повернулась к своему мужу. – Не ты ли, Элиас, не раз и нне два повторял: «Уж лучше будь тем, когопроклинают, чем тем, ктопроклинает»?
На несколько секунд воцарилось молчание.
– Нет, Мириам, – сказал затем Моше. – Виноваты все, но виноваты по-разному. Кто-то пытался оказывать сопротивление, кто-то нет. Кто-то нападал, а кто-то всего лишь защищался…
Все заключенные уже так устали, что, не сговариваясь, решили прилечь отдохнуть. Иржи лег прямо на деревянный Iпол, а другие, выбрав несколько одеял, расстелили их нa полу и улеглись.
– Я думаю, что… – начал было снова говорить Моше, однако закончить фразу он не успел.
Неожиданно взревевшие сирены наполнили все вокруг своими пронзительными звуками, от которых, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки.
– Сейчас начнется бомбежка! – воскликнул Моше.
Феликс уснул, положив голову на сплетенные руки. Брайтнер задумчиво смотрел на шахматную доску и одновременно ласково гладил мальчика по светлым волосам.
– Видишь, Феликс, что происходит, когда отсутствует дисциплина, – сказал он, хотя сын его не слышал. – Когда кажется, что противник одерживает верх, начинается паника. Кто-то пытается спасти самого себя и тем самым только помогает противнику выиграть. А следовало бы сопротивляться всем сообща, – Брайтнер показал на белых восемь пешек, – чтобы дать достойный отпор или по крайней мере свести собственные потери к минимуму.
Открылась дверь, и в комнату зашла Фрида. Увидев, что ребенок уже уснул, она улыбнулась.
– Я уложу его в кровать… – тихо сказала она мужу.
– А я тебе помогу, – ответил тот.
В этот момент вдруг взвыли сирены. Комендант прижал к себе сына, инстинктивно пытаясь его защитить. Фрида уставилась на мужа округлившимися от испуга глазами.
– Вряд ли они прилетят именно сюда, – сказал ей Брайтнер. – Так что не переживай.
Вой сирен разбудил Феликса: он раскрыл слипающиеся от сна глаза.
– Папа…
Тут он, видимо, вспомнил о шахматах, а потому взглянул на доску с расставленными на ней фигурами и пробормотал:
– Наша партия…
– Мы доиграем ее завтра, не переживай. А сейчас я уложу тебя в постель.
Завывания сирен становились все более и более пронзительными. Брайтнер зажал ладонями уши сына.
– Не бойся, – прошептал он ему. – Это все ерунда. Скоро закончится. Спи.
Барак, в котором томились восемь заключенных, наполнился радостными криками.
– Они прилетели, прилетели! Что, проклятые немцы, теперь и вам тоже страшно, да?
Иржи, снова запев фальцетом «Ich bin die fesche Lola»,стал расхаживать, виляя задом, по всему бараку, как будто он находился на огромной театральной сцене. Моше протянул к нему руки, и они начали, кривляясь, танцевать на деревянном полу, скрипевшем при каждом их шаге.
– Давайте! – завопил Отто. – Давайте, разбомбите тут все! Да здравствует товарищ Сталин, да здравствует товарищ Ленин, да здравствует коммунистическая партия!
– Да здравствует товарищ Черчилль! – крикнул в то «красному треугольнику» Моше.
Элиас наполовину отдернул одеяла, закрывавшие окно и, осторожно выглянув наружу и посмотрев вверх, попытался разглядеть в темном ночном небе самолеты. Далее Мириам и та поддалась этому странному всплеску радостного возбуждения.
– Сбрасывайте бомбы! Сбрасывайте бомбы, чтобы от крематориев не осталось и следа! – крикнул Моше.
Несколько минут спустя эйфория начала ослабевать. Гул самолетов стал отдаляться, а лагерные сирены завывали уже не так оглушительно.
– Куда же они летят? – громко возмутился Отто, намереваясь высунуться в окно.
– Будь поосторожнее, – предостерег его Моше. – Немцы сейчас, наверное, нервничают, и они могут открыть огонь из-за малейшего пустяка.
– Самолеты улетают… – констатировал Элиас.
– Эй, вы, вернитесь! – крикнул Отто.
– Видать, сегодня они летели не к нам, – сказал Моше, не скрывая разочарования.
– Они полетели бомбить Силезию, – пояснил Пауль, подходя чуть ближе. – К нашему счастью, – добавил он. – Вы и сами не понимаете, что орете. Если бы они стали бомбить крематории, то много бомб упало бы и на остальной лагерь. Вы что, этого не осознаете?
На губах Моше появилась бесшабашная улыбка.
– Ну и что? Главное – это что они разрушили бы крематории. А на все остальное наплевать!
– На все остальное наплевать! – повторил Иржи. – К черту всех немцев и все их железные кресты!
– Как бы там ни было, они уже улетели совсем в другое место, – произнес Пауль. – Уж если кому-то на что-то наплевать, так это им на вас. Я – военнослужащий, и я знаю, как рассуждают военные. Любые военные – и на этой стороне, и на той, и коммунисты, и национал-социалисты, и капиталисты – рассуждают одинаково. Главная задача заключается в том, чтобы разрушить промышленные объекты, на которых изготавливается оружие. Без оружия войну вести невозможно. Без оружия враги тебя не убьют. Чтобы добраться аж сюда, этим бомбардировщикам пришлось пролететь две тысячи миль над вражеской территорией. Вы считаете, что их командование стало бы рисковать своими летчиками ради того, чтобы спасти каких-то там гражданских лиц?
– Десятки тысячгражданских лиц… – заметил Моше.
– Для военных гражданские это всего лишь одна из помех, мешающих проведению боевых операций. Вот здесь ты, а там – вражеский солдат. Все остальное – Scheiße.
Эти высказывания Пауля возымели свой эффект: эйфория среди заключенных закончилась так же быстро, как и началась.
– Неужели вы не понимаете? – продолжал немец. – Англичане и американцы не очень-то переживают по поводу того, что столько-то евреев будет истреблено. Возможно, их в конечном счете это даже вполне устраивает…
Сирены замолчали.
Стало очень-очень тихо. Снаружи послышалось несколько команд, отдаваемых часовым, и раздался лай встревоженных собак. Затем прекратились и эти звуки.
– Ну все, самолеты не вернутся, – сказал Берковиц. – Они не прилетят сюда ничего бомбить.
– Ну неужели они не знают? – спросил Элиас. – Неужели они не знают о том, что сейчас готовится в Венгрии?
– Немцы мне говорили, что оттуда в течение нескольких месяцев вывезут миллион человек. Их вывезут сюда в этот концлагерь.
– Значит, здесь опять начнутся селекции…
– И никто не пытается им помешать? – с ужасом спросил Иржи. – Их нужно остановить! Папа Римский…
– Папа Римский молится… – начал говорить Элиас.
– …и молится он, возможно, за то, чтобы нас всех истребили, – перебил его Моше.
Заключенных опять начала одолевать усталость. Моше и Элиас снова завесили одеялами окно, чтобы через его поломанные створки с разбитыми стеклами внутрь барака проникало поменьше холодного воздуха. Затем они уселись на пол рядом друг с другом, прислонившись спиной к стене. Иржи подошел к Мириам, улегшейся на одеяло в дальней части прачечной. Она немного подвинулась, как будто бы высвобождая для него место, и «розовый треугольник» лег на одеяло рядом с ней. Отто и Пауль сели за освещенный лампочкой стол один напротив другого. Берковиц отошел в глубину помещения, его примеру последовал Яцек. Вздохнув, они улеглись оба рядом на одеялах – подальше и от Мириам с Иржи, и от трупа Яна. Все заключенные погрузились в состояние, представляющее собой нечто среднее между сном и явью: уснуть они не решались, а на то, чтобы бодрствовать, у них уже не хватало сил.