Взобравшись по успевшим уже обледенеть проходам на крутой берег и выдвинувшись на указанные им позиции, бойцы под огнем противника начали устанавливать орудия и станковые пулеметы, натягивать колючую проволоку, расставлять мины. Все понимали, что контратаковать немцы могут в любую минуту.
...16 января днем в блиндаже Говорова раздался звонок аппарата ВЧ. Сняв трубку, Говоров услышал голос Сталина.
- Доложите о ходе операции, - сказал Сталин.
В трубке было слышно, как шелестят то ли листки бумаги, то ли карты, которые он перекладывал.
- На правом фланге, в районе "Невского пятачка" и Весь" мой ГЭС, - как всегда, спокойно начал докладывать Говоров, - противник, подтянув резервы, отражает попытки дивизии Краснова продвинуться вперед или обойти ГЭС справа. В центре полосы прорыва противник пытался потеснить части дивизии Борщева к Неве. Атака отбита. Туда выдвинуты батальоны шестнадцатого укрепленного района. Дивизия Симоняка развивает наступление на Пятый городок, отражая контрудары противника. В направлении Рабочего поселка номер один введена в бой сто двадцать третья стрелковая бригада, которая имеет продвижение. Кроме того...
- А как со Шлиссельбургом? - перебив Говорова, спросил Сталин.
- Противник частью сил пытался прорваться из Шлиссельбурга в направлении Рабочего поселка номер два и гнал перед собой мирных жителей стариков, женщин...
- Запомним и это, - глухо отозвался Сталин. - Какие приняты меры?
- Противник отброшен, мирные жители спасены.
- Это хорошо. Когда намереваетесь овладеть Шлиссельбургом?
- Штурм начал триста тридцатый полк восемьдесят шестой дивизии. Противник цепляется за каждый дом. Однако на двенадцать ноль-ноль в наших руках были уже шесть кварталов города.
- Нельзя ли усилить натиск?
- В обход Шлиссельбурга с севера и юга направлены тридцать четвертая и тридцать пятая лыжные бригады с тем, чтобы нанести удар с нескольких направлений.
Сталин помолчал, оценивая сказанное Говоровым. Потом произнес:
- Сегодня к вечеру надо овладеть Шлиссельбургом. И не выпустить оттуда ни одного гитлеровца.
- Постараемся выполнить поставленную вами задачу, товарищ Сталин, ответил Говоров.
- Завтра доложите о результатах. У вас есть ко мне вопросы?
- Только один. Если располагаете минутой времени... Как дела на других фронтах?
- О Волховском вы знаете. Вторая Ударная расширяет прорыв и хотя и медленно, но продвигается вам навстречу. На Воронежском фронте противник окружен в районе Острогожска. Под Сталинградом добиваем Паулюса. Сегодня освобождены Великие Луки... Так что дела неплохи. У вас все?
- Так точно, товарищ Сталин. Спасибо за радостные вести.
- Нам не хватает еще одной. От вас. Ждем ее с нетерпением.
Утром 17 января на КП УРа затрещал телефон. Трубку взял Звягинцев, Малинников был на наблюдательном пункте. Капитан Ефремов, командир батальона, расположенного против 8-й ГЭС, докладывал, что немецкие танки и пехота выходят на исходный рубеж для атаки.
Звягинцев выслушал комбата не прерывая. Он вдруг почувствовал, что его волнение разом улеглось. Всеми своими мыслями он сосредоточился на предстоящем бое. И если в эти минуты он слышал что-либо, кроме выстрелов орудий, грохота разрывов, то это были как бы издалека доносившиеся до него слова Ворошилова: "В ваших руках может оказаться судьба всей операции..."
Тогда, когда их произнес маршал, Звягинцева охватило чувство тревоги, даже страха от сознания, что он сделает что-либо не так: не удастся без потерь перебросить через Неву батальоны или бойцы не успеют закрепиться, не сумеют под огнем противника установить минные поля... Тогда он еще не отдавал себе полностью отчета в том, почему столь многое будет зависеть от уровских батальонов... Одна мысль стучала в его мозгу: "Надо скорее... скорее... скорее..."
Сейчас все было понятно, все стало на свои места... Держать фланг. Подорвать танки. Отсечь и уничтожить вражескую пехоту. Не пропустить противника к Неве...
Еще совсем недавно жизнь Звягинцева складывалась из многих разнородных элементов. Он жил каждодневным воинским трудом и мечтами о будущем, он размышлял о своей военной судьбе, мучась сознанием, что все его попытки попасть на передний край оказываются тщетными, терзался мыслями о том, жива ли Вера... Теперь все это отступило. Все стало простым, ясным, как если бы он стремился к огромной, важной, но еще далекой цели и вдруг оказался возле нее. С предельной четкостью он осознал, что и как надлежит ему теперь делать. Он не думал о боевой славе, понимая, что не уровцам, а находящимся на центральном участке наступления частям предстоит войти в историю прорыва блокады, разделив эту честь с войсками 2-й Ударной армии Волховского фронта.
Кадровый военный, он не мог не знать, что в любом сражении, а тем более в крупном, каждая часть занимает место, предназначенное ей в соответствии с замыслом командования, и с этой точки зрения "важных" и "неважных" задач нет, поскольку все эти задачи, и большие и малые, являются составными элементами операции, и от выполнения каждой из них зависит ее конечный исход.
Несколько перефразируя строки Маяковского, он повторял про себя: "Сочтемся славою... Пускай нам общим памятником будет прорыв блокады Ленинграда..."
И тем не менее мысль о том, что ему не только не суждено участвовать в рывке навстречу войскам Волховского фронта, но даже увидеть, как соединятся ленинградцы и волховчане, до самого последнего времени не оставляла Звягинцева.
Теперь она, эта мысль, ушла, отодвинулась. Перед его батальонами стояла задача, простая в своей конкретности и немыслимо трудная. Не пропустить врага.
Тревога в душе Звягинцева сменилась чувством сосредоточенного спокойствия. Такого же, какое владело им много месяцев назад, когда к линии минных полей на выделенном ему с Суровцевым Лужском участке приближались немецкие танки...
Медленно, раздельно, точно опытный учитель взволнованному предстоящим экзаменом ученику, Звягинцев сказал комбату:
- Пока по танкам не бей. Дай им дойти до минного поля. Должны подорваться. Если пройдут - бронебойными. Прямой наводкой. А пехоту - из станковых. Понял?
В телефонной трубке раздался сильный грохот.