Порой не только мы семейно, но всей квартирой собирались и шли в Центральный парк культуры имени Кирова, который расположен на Елагином острове. На мне матросский костюмчик — моя любимая одежда: темно-синяя юбочка в складочку и кофточка с воротником с белыми полосочками. Крестовский остров, Елагин остров, Каменный остров. И все это на берегу Финского залива. И эти острова омываются Невой. Большая Нева, Малая Нева, Средняя Невка, Крестовка. В общем настоящее водное царство.
Школа, в которой я занималась, была хорошая, в два этажа. Заходишь — сразу центральная лестница идет на подъем. И большой простенок между высоченными окнами. И в этом простенке висел огромный портрет Сталина с дочерью Светланой на руках. И броская надпись: «Счастливое детство»!
Я хоть и пухляшка была, но по росту третья в классе. И когда четвертый класс заканчивала — а он выпускной, с экзаменами по всем предметам — перед уроками проводила в коридоре физкультурные занятия с малышней: делаем раз, делаем два, взмахи руками, наклоны…
Довоенное детство у меня действительно было счастливое.
Мама не работала. Так папа был настроен: «Веди домашнее хозяйство…» И у нас была идеальная чистота. Перед войной мебель обновили: купили новый буфет, дубовый книжный шкаф. На столе всегда вкусный и сытный обед. А пироги какие! За парным мясом мама специально ездила на Ситный рынок. И готовила замечательные котлетки. И рыба была — треска, корюшка, судак. Даже вкус банана я узнала еще до войны.
Я была единственная дочь в семье, поэтому мне — все внимание.
Голод
— Война перевернула все. Все абсолютно.
Напряженность, какое-то предчувствие скорой грозы в настроениях людей было заметно, конечно, задолго до 22 июня. Помню, как на нашей кухне — любимом месте общения — собирались мужчины и о чем-то взволнованно спорили. Нас, детей, в это время выпроваживали. Ноя же любознательная, мне 12 лет. Потом уже мама мне рассказала, о чем тогда спорили: будет война или нет. Папа считал, что войны не должно быть. Раз заключили пакт о ненападении, то войны не будет. Да и Сталина уважали, верили ему. Сосед, мудрый дедушка Иван Седов утверждал обратное: «Что-то плоховато дело. Будет война, будет. Готовьтесь!..»
И вот 22 июня — дедушка оказался прав.
Ночью нас подняла тревога. Мы еще подумали — учебная тренировка. И раньше же тревоги случались, особенно в белофинскую войну. Привыкли уже к этому. Вышли на улицу. А на соседнем доме — это первый дом Константиновского проспекта с гастрономом — над входом в магазин висел репродуктор. И сирена — завывала, завывала. День и ночь. Люди сбегались: что произошло?
Тогда и объявили войну. И все новости потом мы узнавали по этому репродуктору.
Паники не было. Папа ушел на завод. А мама с соседками стали закупать продукты. И скоро просто сумасшедшие очереди образовались прямо во дворе. И кто не ленился — немножко припас. По дому у меня очень много было подружек — кому десять лет, кому двенадцать. И мы все в очереди сутра. Чуть свет — туда: очередь занимаем. Потом мама подойдет или кто-нибудь из соседей. Помногу не давали: по полкило макарон, крупы, гороха. Вот так немного припасли продуктов, и это очень помогло. А у нас соседка была — Наталья Ивановна Тригорина, жила с сыном-студентом. Скромно жили, небогато. Она работала билетершей в кинотеатре «Баррикада» — доход невысок. А муж артист, почему-то семью бросил. Вот Наталья Ивановна спросит порой: «А очередь большая?» — «Конечно, большая. Но вы приходите к нам. Пристраивайтесь…» Но она не приходила, ничего не запасла. И они погибли первыми в нашей квартире. От голода первыми.
Это страшное испытание — голод. Даже трудно представить, какое это чудовищное испытание… Продукты таяли, те запасы, которые мы в очередях закупили, скоро истощились… Мама ходила на Ситный рынок, пока были силы. Что-то там продавала или меняла. А силы покидали… Соседка скоро умерла, Наталья Ивановна… Тригорины — они как раз за стенкой жили. Наша комната и рядом соседняя. Продуктовых запасов они не сделали, а по карточкам-то что? Ничего. Когда Бадаевские склады сгорели, каждую неделю сбавляли норму хлеба. И стали только один хлеб давать — ничего больше. И 13 ноября было снижение нормы хлеба, это день, когда папа погиб. 20 ноября, через неделю, мы его хоронили, и нам тогда выдали 125 граммов хлеба… 125 граммов — это же был совсем небольшой кусочек, в пол ладошки. И это — на целый день. И больше ничего. Вот как тут жить?..