«Да!»
«Нет!»
— Лев Глебович, в этом нет необходимости. Я в порядке. В январе возьму отпуск. На этом все, коллеги, планерка окончена. И еще одно… Если мы достойно справимся с праздниками, вас ждет внушительная премия. Так что не подведите ни меня, ни себя.
«Отпуск? Отпуск!? Впервые слышу!»
Из кабинета врач вылетел первым, еле сдерживая себя, чтобы не хлопнуть дверью перед носом кого-нибудь, выходящего следом. Нет, это будет гораздо сложнее, чем ему казалось ночью. Это уже! Абсолютно! Невыносимо! Что у нее в голове? Долго она собирается определяться? Неужели там все настолько серьезно?
«Ты требуешь от нее невозможного. Успокойся. День начался 3 часа назад, а ты уже жаждешь крови. Держи себя в руках»
Он не должен давить. Не должен. Права нет. Никакого нажима. Нет. Он не Санёк, он не разрушит чужую жизнь. Собаки. Дети. Она не Алена, она определится, ей нужно дать время. Все, на что он надеется, что определившись, она побыстрее даст ему об этом знать.
«Ксения, пожалуйста, слушай себя! Себя слушай!»
Как дать ей понять, что ему далеко не все равно? Что он может сейчас? Да ничего! Он уже вчера все сказал и показал. А сейчас способен только на сообщение с содержанием типа «Ты уж определись как-нибудь!», с содержанием типа «Ты мне нужна». «Да кто такое в сообщениях шлет вообще!?». И все. Совсем не похоже на давление, ага. Нет, это вовсе не оно. И сама ведь не пишет, не спрашивает ни о чем, не требует объяснений, с замом своим милуется. Может, ей вчера вино в голову ударило, и теперь она жалеет, а признаться не может?
«Вот ты кретин, Юрец…»
Еще и отпуск этот! Совсем скоро... Радует только то, что уедет она определенно не с Чижовым, никто не даст им бросить отель на произвол судьбы. А куда она уедет? С кем? Одна? А он что тут будет все это время делать? Господи, где в этом муравейнике можно спрятаться? Марине опять наговорил. Она точно то ли глухая, то ли слепая, то ли не шибко умная, то ли все вместе. Долго она еще эти его издевательства будет терпеть? На ее месте он бы себе давно врезал.
Это какое-то безумие, какой-то ад на земле. Он не может в нем находиться один на один с собой.
Час просиживания штанов в баре. У него, вообще-то, рабочий день, процедуры у Льва. Да гори оно все синим пламенем!
«О, а вот и Роман Евгеньевич, какая удача…»
Роман заметил врача за барной стойкой и взял курс. Точно, сам идет в руки.
— Юрий Сергеевич, может быть, Вы можете объяснить мне, что с Ксенией происходит? Она вчера была с Вами, а сегодня сама не своя, — заместитель сложил руки на груди и испытующе уставился на врача.
«Правду тебе сказать, что ли!? Могу! Могу объяснить…»
— Роман Евгеньевич… Вы, возможно, удивитесь, — «Не делай этого!», — не имею ни малейшего понятия. Вчера после концерта она была в полном порядке.
— Вы думаете, у меня глаз нет? А Вы в кабинете дырку взглядом в бетоне сверлили, вместо того, чтобы с коллективом взаимодействовать, и дверью Валентину чуть не убили. Я полагаю, что-то случилось.
— Ничего не случилось. Сверлил, и что? Это личное. Проснулся без настроения. Роман Евгеньевич, сделайте одолжение…
Зам напрягся.
— Объявите, пожалуйста, сотрудникам, что сегодня-завтра любой может заглянуть в медкабинет на профилактический осмотр, — да, идеально, хоть займет себя, не дадут на стенку лезть.
— С чего такая щедрость, Юрий Сергеевич?
— Новогодний подарок. Вы слышали что-нибудь про карму? Сделай доброе дело – и тебе окупится… Можете и сами прийти. Но Вы вряд ли хотите.
— Нет уж, спасибо. Хорошо, я передам, — Чижов помолчал немного, собираясь то ли с мыслями, то ли с духом. — Ээээ, спасибо, Юрий Сергеевич...
— Одного «спасибо» вполне достаточно, — врач вперился взглядом в бармена, отчего тот начал нервно переминаться с ноги на ногу.
— Нет, спасибо за Ваш совет. Он помог.
«Точно кретин. Золотая медаль – твоя»
У лифта, наблюдая за ними, замерла Ксения. Вовремя явилась, что тут скажешь... Смотреть на нее гораздо приятнее, чем на бармена.
— Да… не за что. Вас там уже ждут, Роман Евгеньевич, — он кивком указал на управляющую. Рома обернулся, нахмурился, соскочил со стула и направился к девушке.
Юра отвернулся. Смотреть на этих двоих было физически больно.
«О чем они говорят? Почему Рома такой хмурый, а Юра такой…?
Нет, Юра – как всегда…»
Она стоит и не может оторвать от этой картины взгляд. Ей невдомек, что это уже не первый их разговор. Ее парализовало. Прямо перед глазами сразу двое.
Один – любимый, отстранившийся, игнорирующий, он ее в могилу сведет бесстрастным выражением своего лица, отсутствием попыток идти на контакт, нежеланием объясниться. Он занимает все ее мысли, и они перекручивают нутро, словно в мясорубке. Она теперь знает, как сходят с ума. Вот так. Вместе с тем глубоко внутри стремительно растет такая обида, что становится ясно – еще чуть-чуть, и обида эта перельется через край, и тогда ей станет все равно. Почему он так себя ведет? Случайный импульс под воздействием алкоголя? Жалеет, но боится признаться? Не хочет быть причиной их разрыва? Может, ему вообще все равно, и она рискует повторить участь Марины?
«Сколько еще ты, Завгородняя, способна это выносить? Когда ты кончишься?
Ну скажи же мне что-нибудь!!!»
Другой на этой картине – прирученный, очевидно, что любящий ее человек, и один взгляд на него вызывает в ней чувство вины, с сегодняшней ночи – особенно острое. Она смотрит на Рому, и ей противно и мерзко от себя самой, своей реакции, своей трусости. От того, что она предала его надежды, не оправдала его ожиданий, втянула его в это и бросит.
Нужно просто сказать, что она не любит его – и всё. Небо не рухнет на землю. Пять минут личного ада – и дело с концом. Останется только это перетерпеть как-нибудь. Она должна поступить честно и по отношению к нему, и по отношению к себе. Только как они будут работать после этого в одном отеле бок о бок? Почему этому расставанию суждено случиться прямо перед праздниками?
Господи, хмурый какой, идет прямо к ней. Она сейчас его опередит и скажет все прямо здесь, не сходя с этого места. Внезапно напряжение уходит с Роминого лица, оно озаряется улыбкой.
«Да что происходит, черт возьми???»
— Юрий Сергеевич не так плох, как я о нем думал.
«Ты издеваешься? Вы все сегодня надо мной издеваетесь!?»
— Извини, я не понимаю… С чего вдруг ты решил поменять о нем свое мнение?
— Ну, во-первых, он мне сказал, что два дня готов проводить общий осмотр всех желающих. Не имею понятия, зачем он в это ввязался, к нему очередь до деревни выстроится. Весьма неожиданно и даже благородно с его стороны. Во-вторых.. «Блин! Кто тебя за язык тянет?».
— Что?
— Да... не важно, — Чижов оглянулся по сторонам и быстро чмокнул управляющую в щеку.
— Что, Рома, что во-вторых?
— Мммммм... Ладно. Его совет нам помог…
«Совет? Нам?»
— Какой совет?
— Ладно, ляпнул уже... Ну.., посоветовал не давить на тебя. Я, признаться, тогда ему чуть не врезал, но, оглядываясь назад, понимаю, что он был прав. Все же сразу стало у нас гораздо лучше. Правда?
Взрыв. Там внутри ничего не остаётся, одни обломки и пыльная взвесь.
«Ах, вот кому мне быть обязанной!? То есть, ему настолько все равно, что он Роме советы ещё раздаёт, как наши отношения спасти?»
— Да... Извини, Ром, мне нужно отойти... Я тебя найду.
Она разворачивается на каблуках и заскакивает в открывшийся лифт. Ей надо где-то спрятаться. Там, где никто не будет искать, никто не дотянется. Где нет связи с внешним миром. Ноги сами несут ее в подсобку. Ксюша врывается в темную комнату, захлопывает за собой дверь, падает на тот самый стул, прячет лицо в ладонях. И взрывается. Который раз за последние сутки слезы. Ночью тихие, сейчас они разрывают ее изнутри. Только спасать ее не нужно. Она не хочет, чтобы ее спасали. Утопающий должен сам бороться за свою жизнь. Она чувствует себя последней дрянью, особенно когда Рома заглядывает в глаза взглядом преданного щенка. Особенно когда ради нее пытается пересмотреть своё мнение о враче. Особенно когда берет ее за руку. Целует в нос. В губы. Особенно всегда!