«Случилось это всё под Сталинградом. Под Сталинградом сорок третьего. Их было два, Сталинграда. Который - сорок второго, вспоминать почти что некому, а тот, кто жив остался, лишь только кулаки сжимает да про себя материт кого-то, и не понять, то ли немцев, то ли "отцов-командиров", что столько народу умудрились положить. А победный Сталинград сорок третьего - это совсем уже другое. Другие бойцы, другая форма - погоны, политруки куда-то подевались - другая армия вроде воевать начала...и главное - одолевать немца стали, а это не просто было, совсем не просто...немец то бился до последнего, до приказа Паулюса.
Однажды вызвал меня наш начальник штаба, говорит, взяли дивизионные разведчики языка, много ребят погибло, пока пробивались к своим, а язык то оказался не простым, а офицером отдела шифрования дивизии СС, из группировки Манштейна, пытавшейся пробиться к окружённым. По документам - гауптштурмфюрер, вроде капитана по-нашему. И это была женщина. Ничего особенного, у нас в секретных частях тоже много девчонок было, но то у своих. А это был враг. Да ещё какой! Настоящая "Лили Марлен". Как им, сволочам белокурым, чёрная форма то шла! И имечко было у неё самое что ни на есть фашистское - Марта. Короче не повезло этому гауптштурмфюреру Марте, шифровальщики знают многое, и это многое должны были знать мы, и через очень короткий срок, положение на фронте было серьёзное. Особисты наши, вижу, друг от друга глаза отводят: одно дело всяких Гансов допрашивать... с пристрастием, да своих "изменников Родины" мутузить, чтоб другим неповадно было, а тут... Марта. Да ещё эта дура немецкая говорить не собирается, в молчанку играет, фанатичка. Думает, она в гестапо попала, идиотка! Всё расскажет, когда ребята с синими погонами разойдутся да во вкус войдут, а войдут во вкус они быстро... И не то, что бы мне её жалко стало, пришлось насмотреться на ихние арийские "художества" за год войны, но вот то, что она тоже шифровальщица, коллега как бы, (да и просто красивая была девка, чего греха таить!), решил я дело по-иному обставить. Немецкий знал более менее сносно и попросил генерала, начальника штаба нашего переговорить с ней самому. Тот разрешил. Велел тогда я позвать своего водителя, казаха Касыма. Хороший мужик был этот Касым. До войны работал механиком в колхозе, десятилетку в Кустанае закончил, хотел в сельскохозяйственный институт пойти, да не судьба видать. И вот прибегает мой казах, весь грязный, в машинном масле, с двигателем на нашем виллисе возился. Красавец, просто жуть, настоящий Чингиз хан! Я тут этой национал-социалистке и говорю, видишь, мол, этого воина Востока, он женщины не видел с тех пор, как воюет с вами, к тому же абсолютно дикий. Есть два варианта развития событий: либо вы общаетесь со мной, вашим коллегой по шифровальному делу, либо - с этим сыном степей до конца вашей жизни, а с учетом темперамента этого красавца, то это примерно до утра. Он будет "любить" вас до смерти, буквально. Вот примерно так я всё ей объяснил и, упав ненадолго в обморок, Марта очень подробно и толково мне всё, что нужно, рассказала... А Касым очень обиделся на меня, когда узнал, зачем его от дела оторвали, он вообще очень застенчивый парень был с девушками. Что с этой фурией дальше было? В лагерь отправили, в Казахстан куда-то...»
Возможное продолжение этой истории, рассказанной мне Николаем Климычем, я случайно узнал позже, когда служба привела меня в небольшой городок Щ-ск на севере Казахстана. Возле него расположился колхоз, в котором жили и работали немцы, бывшие военнопленные из частей СС и их потомки. Очень красивый и чистый посёлок, дома, словно сошедшие с немецких картин, везде чувствовался достаток и порядок. Колхоз держал первое место во всех мыслимых и немыслимых социалистических соревнованиях, молодежь была в меру обрусевшей, но немецкая речь зачастую перемежала русскую, залетали и казахские слова. Главный механик хозяйства познакомил меня со своей матерью, стройной, ещё сохранившей следы былой красоты женщиной, Мартой Генриховной...