Геннадий, не стесняясь присутствия Потапова, глухо зарыдал и отвернулся к окну.
— Ну, с Ксюшей, я думаю, все будет в порядке. Это естественная реакция… Она же еще совсем ребенок. Жизнь возьмет свое… — пробормотал тогда Потапов, чувствуя, как все в глазах двоится от слез…
Он не ошибся. Жизнь действительно взяла свое. Ксюша вскоре вышла замуж и продолжала учиться в Сорбонне. Потапов как-то был по делам в Париже, позвонил ей. Они с мужем снимали квартиру в одном из престижных районов. Трубку сняла прислуга и, осведомившись, по какому вопросу, сообщила, что сегодня утром Ксения родила дочь и находится в родильном доме. Там же, видимо, и мсье.
«Понимаешь, Ник, я вышла замуж за взрослого мужика. К счастью. После маминой смерти он мне и мама, и папа, и дедушка с бабушкой. Он — потрясающий. Так меня обожала только мама», — вспомнил Потапов слова, сказанные ему уже после свадьбы, которой, собственно говоря, и не было. Так распорядилась Ксюша. К тому времени Потапов уже знал, что с Ксюшиным женихом Марии повстречаться так и не привелось…
Потапов с сожалением допил виски, понимая, что еще одна порция окончательно выбьет его из рабочего графика, намеченного на вечер. Расплачиваясь с официантом, подумал, что очень кстати он буквально неделю назад наконец-то связался с Ксюшей. Договорились, что днями он прилетит к ней в Париж. Забыл спросить, сколько лет ее ребенку. Наверное, уже лет пять…
Потапов поднялся из-за столика и тут же ощутил на себе взгляд «шоколадки». Проходя мимо стойки, он слегка коснулся ее тугого бедра, нарочито грациозным движением соскользнувшего в проход с высокого табурета. Слабый аромат дорогих духов легкой волной коснулся ноздрей Потапова.
В тамбуре он вытащил мобильник и высветил в памяти цифры абонента, не соизволившего подать свой голос. Медленно набрал этот номер, но не успел с ним соединиться. В открытой двери показалась мулатка. Она подошла к нему совсем близко, забрала мобильник и в следующую секунду быстрым точным ударом пригвоздила Потапова к стенке. Пока он с животным стоном, хватая ртом воздух, сползал на пол, она распахнула оставленную заранее отпертой дверь и, преодолевая мощную струю воздуха, ворвавшуюся в тамбур, с силой вытолкнула цепляющегося за ее ноги Потапова из мчащегося поезда…
Когда Кристиан МакКинли впервые увидел эту женщину, он сразу понял, что жизнь загнала его в ловушку. В животе стало холодно, все внутренности собрались в болезненный комок, как перед прыжком в бездну, на лбу выступили капельки пота, а пальцы, пытающиеся выудить из кармана платок, стали негнущимися и ледяными, точно он находился не в бархатном, сияющем блеском люстр и теплом золота партере Большого театра, а среди январской стужи.
— Что с тобой, дорогой? — беспокойно отозвалась Тина на такое его необычное волнение и тут же ревнивым собственническим взглядом обвела мельтешащий зрительный зал. Ее глаза перекочевывали с лица на лицо, пока не наткнулись на роскошную рыжую копну волос, в прекрасно продуманном беспорядке ниспадающую на бледное скуластое лицо с неправильными чертами, зелеными огромными глазами и чувственными до бесстыдства, сочными, как созревший экзотический плод, губами. Она стояла в проходе, облокотившись локтями на парапет оркестровой ямы. Глубокое декольте вечернего платья до крайней степени дозволенности открывало полную, с явно очерченными крупными твердыми сосками грудь, которая вызывающе волновалась от ее глуховатого свободного смеха. Тина обвела глазами первые ряды партера и с подавленным негодованием отметила, что все мужские взгляды явно или исподтишка сфокусированы на этой рыжеволосой. Ее платье из изумрудного атласа было точно вылеплено по стройной породистой фигуре и невооруженным глазом оценивалось в цифру со многими нулями. Самое основание длинной, «чересчур длинной», как с удовлетворением отметила Тина, шеи гибкой змейкой обнимало сверкающее под знаменитыми люстрами зрительного зала колье с крупными изумрудами и бриллиантами. Такие же тяжелые серьги и браслет дополняли гарнитур необычайной красоты. «Дорогая штучка» — читалось в восхищенных мужских и завистливых женских взглядах, как под гипнозом устремленных на явно привыкшую к подобному вниманию, а потому раскованно покойную, рыжеволосую особь.