— Вы хотите говорить о Марии?
Алена неопределенно мотнула головой и, увидев недоумение в глазах балерины, ответила:
— И о ней тоже…
— Тогда я должна выпить виски, — сообщила Женевьева. Упругим мячиком метнулась к стенному шкафу, вынула ополовиненную бутылку и два стакана: — Разбавить содовой или минералкой? — спросила Женевьева и добавила: — Я лично предпочитаю не портить продукт. Если вы собираетесь сообщить, что вообще не пьете — со мной этот номер не пройдет. Я не какая-нибудь алкашка, чтобы керять в одиночестве.
— Тогда без разбавки, — поспешно ответила Алена.
Женевьева налила по полстакана виски и, кивнув, молча сделала два больших глотка. Достала сигарету, закурила и, подвинув открытую пачку Алене, глубоко задумалась. Какое-то время она словно не замечала ее присутствия, потом глубоко вздохнула, снова отпила приличную порцию виски и медленно произнесла:
— Мне искренне жаль всех, кто не знал Марию. На создание такой природы, наверное, были брошены самые крутые силы там, где моделируют человека. — Она подняла глаза вверх, как бы обозначая местонахождение этих высших сил. — Кристиану удалось сделать с ней то, что, как мне казалось, не по плечу ни одному смертному. Она была ему верна.
Женевьева допила виски и, плеснув из бутылки в свой стакан еще столько же, хрипло рассмеялась:
— Я прощала ей любые измены, потому что чувствовала ее. Она была чувственна и эротична с макушки до пяток. Разве такая женщина может принадлежать кому-то одному?! У нее в жизни была одна любовь, одна страсть — ее дочь. Потом возник Кристиан, и она поначалу пыталась сбежать от себя самой. Испугалась встречи с такой своей глубиной, на которой оказался невозможен еще кто-то, кроме него, и этой страстной неотвратимой любви. Она вначале просто казалась тяжелобольной, сходила по нему с ума, пыталась вытравить из себя это наваждение… а потом сдалась и ухнула, как в омут…
— А вы видели Марию после того, как они расстались с Кристианом?
— Я ее видела всегда и несмотря ни на что, — безапелляционно заявила Женевьева. — Тогда она пошла вразнос. Ей были нужны деньги для дочери. Все остальное стало неважным.
Алена взяла в руки стакан с виски, хлебнула для храбрости и спросила, глядя прямо в мокрые от воспоминаний глаза балерины:
— У Марии была сестра?
Женевьева вздрогнула, и ее черные влажные глаза заметались, как два переполошившихся ночных мотылька. Она резко встала, прошлась по комнате, зачем-то выглянула за дверь, подошла вплотную к Алене и, что-то для себя проверив в глубине ее зрачков, негромко ответила:
— Да. Но в их семье это было тайной. Вы спросите, почему я явилась исключением и была посвящена в это? Только потому, что жила в одном городе с ее сестрой, умела держать язык за зубами, безумно любила Марию и всегда могла устроить им встречу. Ваша уродливая страна сломала столько судеб, исковеркала столько жизней, что за спасение хотя бы одной из них я согласна была быть связным до конца своей жизни. Потом, впрочем, это уже и не понадобилось. Когда рухнул так называемый «железный занавес». Но для многих поезд уже ушел.
— Она очень похожа на Марию? — нетерпеливо забегая вперед, спросила Алена.
— И да, и нет. Хотя, конечно же, понятно, что они сестры. Она сводная сестра Марии, родная дочь отца, профессора Милованова. Когда родилась Мария, ей было десять лет и она жила с матерью, первой женой профессора.
— Она взяла фамилию матери? Ее зовут Марина Миловская?
Женевьева отрицательно качнула головой.
— Нет, теперь она давно Марина Эртен. В семнадцать лет она познакомилась в Москве со своим будущим мужем Морисом Эртеном. Объявила отцу о решении выйти за него замуж. А у господина Милованова защита докторской на носу, он кандидат в члены ЦК и выдвинут на соискание Государственной премии. Бедный, его, наверное, чуть инфаркт не хватил от нарисовавшейся перспективы. Все это потерять из-за замужества дочери с иностранным гражданином! — Женевьева всплеснула руками, опрокинула в себя еще виски и прошипела: — Сколько же ненависти в вашей патологической державе к своим людям, уму непостижимо! Короче, он отказался от дочери, проклял ее — и публично под аплодисменты коммунистической партии, и приватно. Ее имя стало запретным в доме профессора Милованова.