Катя – ноль внимания. И снова села за стол, что-то нашептывая Мише.
Беспредел, который творил малой, начал меня доставать. А еще больше удивляло, что ни кто из старших не делал замечания или просто хоть как-то повлиял бы.
– Максим, перестань, хватит, – в полголоса казал я, и схватил его.
Этот сорванец вырывался, дергался и выдал:
– Отпусти, козел.
Я как громом ударенный, опешил. Малой еще больше начал беситься и хохотать, лезть на диван, прыгать. Терпение кончалось. Неужели никому нет дела до ребенка? Почему все делают вид, будто ничего не происходит? Все больше раздражаясь, я снова схватил ребенка с дивана, и шлепнул по заднице в комбинезоне.
– Максим, так нельзя, успокойся, перестань, – меня начало трясти от злобы.
Наконец, на нас обратили внимание.
– Еще раз при мне ударишь ребенка…
Я почувствовал тошнотворную волну бешенства. Ярость сузила взгляд. Тонкая как шелуха грань отделяла от насилия. Словно грохотом молнии, я выпалил:
– И что будет? – глядя прямо в глаза инвалида. Я уже рвал его взглядом, как сорвавшийся бульдог.
Вероятно ожидая другой реакции, он быстро отвернулся и начал клацать в телефоне, и стал бормотать Кате: «как чужой дядька может бить ребенка». Та оправдывала меня, говорила, что я правильно сделал.
Глаза он на меня больше не поднял. Катя тщательно что-то разжевывала этому пьянчуге. Я буквально задыхался от ненависти, как безумный жег их бешеным взглядом. Не выдерживая и минуты такого глупого положения, сказал:
– Короче, мы пошли, – и повел малого к выходу.
Через минуту уже стоял на свежем воздухе с Максимом на руках. Немного успокоившись, спросил:
– Максим, ты не обижаешься, что я тебя шлепнул?
– Нет, – как мишка протянул он. – Мы скоро пойдем?
На душе потеплело от слов мальчика.
– Мама сейчас выйдет, и мы пойдем домой.
Минут пять все равно пришлось ждать, прежде чем хлопнула дверь и появилась бодрая на вид мать.
Когда она уложила Максима, пришла ко мне и холодным тоном спросила:
– Чего ты злишься?
Я стоял около окна и глядел в пустоту, стараясь успокоиться, подавить в себе бурю гнева разъедавшую, как кислота.
– Ничего, – сухо ответил я.
– Ты б видел свое лицо, когда чуть не накинулся на Мишу.
Новая жгучая волна обрушилась на сердце при упоминании о нем.
– Он сам виноват, – тише обычного сказал я. – Хорошие у тебя друзья, ничего не скажешь. Ты Иру видела?
– Я ее впервые такой вижу. Не знаю. Я просто хотела развеяться, выйти с ребенком.
– А водку обязательно пить? Вчера только пластом лежала, – я начинал заводиться.
– Что такого-то? Мы не куда не ходим, вот и решила проветриться.
– Я тебя спрашиваю, водку обязательно пить или нет? Какие гости в одиннадцать часов. И эти пьяные в дым, им же по сорок лет, какие они тебе друзья. Завтра на работу. Я тебя тут жду. Провозился три дня с тобой, а ты отошла и по гостям.
– Ах, значит, ты ВОЗИЛСЯ со мной.
Возмущенная, на грани истерики, даже не понимая, что я от нее добивался, она ушла и осталась ночевать дома. Все произошло настолько быстро, что я не успел опомниться, ощущая новую волну горестного раздражения. Вчера мы были самыми родными людьми, сегодня – я не узнаю этого человека.
Последнюю неделю Катю словно подменили – пропала нежность, тепло, ее поступки стали странными. Было ощущение, будто меня не существовало для нее. Боль душила тисками.
В середине января соседка ушла в отпуск, и решила сделать косметический ремонт, переклеить обои на кухне. Мы после того инцидента поговорили и конфликт испарился. Через пару дней злость прошла, но не на Мишу. Упоминание о нем почему-то вызывало вихри ярости.
Катя стала внимательнее в своих поступках, а я более терпелив. Естественно, я вызвался помочь женщинам. Хотя бы снять шкафы со стены.
В первый же день отпуска мы приступили к ремонту. Словно торнадо пронесся на кухне, оставив голые бетонные стены. Груда растрепанных обоев и десятки обрывков усеяли пол. Мебель двигалась, как фигурки на шахматной доске, то в один угол, то в другой. Особенно тяжело поддавался холодильник, который куда не поставь, везде мешал.
Свою первую розетку я провел именно у Кашиной в квартире. Только подсоединил ее от выключателя. Было смешно наблюдать, как дрель из этой розетки вяло мурчала, а лампочка мигала, едва накаляясь, и естественно не работала, когда свет был выключен. Еще я пробил перегородочную стенку перфоратором. И кран, который подсоединил потек в четыре часа ночи. Было весело. До глубокой ночи мы не спеша делали ремонт. Пили литрами чай, разговаривали, клеили обои, слушали музыку. Потом шли ко мне и любили друг друга как одержимые.