В ближайшее воскресенье я отправился с ними к Вите Кошкину.
Витя сидел за столом, заваленным, как у настоящего скорняка, меховыми обрезками, и пытался смонтировать из микроскопических кусочков нечто цельное, работая с тщательностью и кропотливостью художника, создающего мозаичное панно. На болванках торчали две уже готовые шапки.
— Как БВУ? — спросил я. — Процветает?
— Распалось БВУ… — сказал Витя, печально махнув рукой. — Исхалтурились все… Художнику моя жена дала импортный лак для себя, а он этот лак — в заначку, а ей облил волосы какой-то не то политурой, не то клеем, еле-еле потом керосином отмыли! А Вовка-лекальщик совсем обнаглел, дерет почище Эльвиры Трофимовны и материал портит, потому что набрал заказов со всего города, даже по ночам на машинке строчит! Мечтает уйти с завода, да боится, как бы не причислили к тунеядцам…
— А как аспирантка?
Витя вздохнул:
— Та, конечно, делает все аккуратно. И в это время любит во всех подробностях рассказывать, отчего с мужем развелась. Ты же знаешь, какая у меня жена: отсталый элемент!.. Все понимает по-своему и, конечно, скандалит. Даже к матери временно переехала… Та — тоже все понимает по-своему и тоже скандалит… и мне какой прок выслушивать мемуары аспирантки о ее бывших и текущих мужьях, мне интересней с умным человеком поговорить о науке, о спорте…
И мечтательно заговорил:
— А парадокс Эйнштейна — любопытная-таки штука! Не только в смысле алиментов, а, например, в смысле пенсионного стажа: слетал, положим, на месяц, а на земле за это время пенсионный стаж накопился. Сила, а? Можно также положить какую-то сумму на сберкнижку, прилетишь, когда на земле уже лет двести пройдет — это сколько процентов накапает? Да привезти еще чемоданчик шкурок от тамошних зверей…
Покончив с парадоксом Эйнштейна, мы приступили к моим шкуркам.
Витя долго вертел их, ерошил, нюхал, поворачивал так и этак, почему-то поминутно взглядывая на свою незавершенную меховую мозаику, наконец, сказал:
— Маловато на шапку… Понимаешь: животы отрежутся, бока отрежутся. Еще надо бы три шкурки…
При этом глаза у него забегали, как у жулика. Я молча показал ему шиш, забрал шкурки и ушел. Теперь вот ищу книжку «Кустарь-надомник», изданную в двадцатые годы…
ПОСЛЕ ЦЕХКОМА
Мастер бондарного цеха Андрей Ильич выступает на цехкоме, который собрался, чтобы обсудить поведение ученика Федьки Петрова.
Федька обвиняется в том, что пьяным явился на завод, шатался по территории, горланя частушки, и нагрубил инженеру, обозвав его сопливым интеллигентом.
Сейчас Федька понуро сидит на табуретке, свесив между колен сцепленные кисти рук и уставясь на грязные носки своих громадных сапог. Вся его долговязая фигура выражает страдание и раскаяние.
— Вот он перед нами: согнулся, хлюпает! — восклицает Андрей Ильич, направляя негодующую руку в рыжий вихрастый затылок преступника. — А какой он был вчера? Это ж, товарищи, уму непостижимо, до чего же отрицательный вид он имел! Нализался, извиняюсь, как кошкин сын, несмотря на свой цветущий возраст! Инженера нецензурно оскорбил! Пел песни в общественном месте! Скажите, какой артист выискался! Олег Попов! И это — передовая молодежь, наша смена?! Вот сейчас он оправдывается: дескать, гулял у сестры на свадьбе, утром опохмелился. А вот мы его спросим: чем ты похмелялся? Ну, чего молчишь?
— Че-кушкой… — чуть слышно бормочет Федька, не поднимая головы.
— Вот! Видали?! — разводит руками Андрей Ильич. — Молокосос, а уже опохмеляется, как большой! Уволить тебя надо! Мы не потерпим таких типов в своих рядах!..
Андрей Ильич замолкает на минуту, сурово оглядывая Федьку, который съежился еще больше.
— Но, товарищи, — продолжал мастер, — работник он неплохой, я его уже полгода знаю… Парень в общем непьющий, честный, в хищении досок не замечен. И молодость лет надо принять во внимание… Я предлагаю объявить ему устный выговор и перевоспитать! И чтобы извинился перед отсутствующим здесь инженером!
Предложение Андрея Ильича принимается. Цехком выносит устное порицание Федьке…
Встрепанный, красный, но повеселевший Федька догоняет мастера в проходной:
— Спасибо вам, Андрей Ильич, заступились за меня. Уж я не подведу… Ох и пережил я!
— То-то! — треплет его Андрей Ильич по плечу. — У нас, брат, строго! Производство — это тебе, брат, не деревня — жарь в гармошку, пляши, никто тебе слова не скажет! Тут тебя живо обтешут!.. Но, брат, живот я вчера надорвал… Какие ты штучки выкидывал! У тебя ж форменный талант комика-исполнителя! Подтверди талант: изобрази выпивоху потрезву!.. А?.. Читал я: в Спарте нарочно рабов напаивали, чтоб воины видели, как те делались скотами… То-то, брат… Бывай!