— Зачем ты так с Олеськой поступила? Зачем пыталась ее отравить?
— Это не отрава! — верещала Ванда, брыкаясь и пытаясь выпустить руку из заточения.
— Ты пыталась ее приворожить! Хотела из нее безвольную рабу сделать!? Что она тебе такого сделала?! Всегда за тебя заступалась, всегда тебе самое лучшее место отдавала…
— Ты ничегошеньки не понимаешь! Я просто… просто…
— Просто!?
— Просто… хотела узнать, что будет…
— Она тебе скотина домашняя!? — яростно закричала Анаис. — Мышь подопытная!? Это подло! Я так никогда бы не поступила с Аней! Со всеми Вами бы так не поступила! А ты с Олеськой…
— Да ничего ты не понимаешь! — горько заплакала Ванда.
— Да все я понимаю! Ты подлая и самолюбивая девка!..
— Нет! — закричала во весь голос девушка так, что Анаис невольно испугалась. — Я не подлая! И не самовлюбленная! А ты ничегошеньки не понимаешь!
Вода из ручья снова поднялась высоко-высоко и грохнулась вниз, снова облив Анаис с ног до головы. Ванда резко выдернула руку, вырвавшись на свободу, и громко плача убежала прочь, оставив девушку наедине со своими мыслями.
Глава XXI
Легкий порыв заревского ветра растрепал непослушные огненные кудри Анаис. Солнце, неустанно клонившееся к закату, слепило лазурные девичьи глазки; она морщилась, силясь увидеть, что происходит вдалеке. Сухой горячий воздух обжигал лицо и нос, не давал дышать, однако девушка привыкла к такой погоде. Ее взору предстал особняк из темного камня с остроконечной конусообразной крышей, находившийся от нее настолько далеко, что если бы Анаис протянула руку вперед, то смогла бы поместить его в свою ладошку. Что-то внутри сильно сжало ее сердце, и она невольно заплакала то ли от боли, то ли от мучительной неожиданной тоски.
Девушка смахнула слезу и нахмурилась. Что это было? К чему такой наплыв эмоций? Она сидела на корточках, держа плетеную корзинку в руках, в океане усохшей под палящим солнцем травы, годной лишь на сено для скота. В этих бескрайних желтых полях, славящихся своим богатым медоносным разнотравьем, можно было заметить колыхающиеся от горячего ветра сиреневый шпорник, клевер малинового и белого цвета, душицу, маргаритки, темно-желтую пижму и тысячелистник. Анаис маленьким, но довольно остреньким ножичком осторожно срезала под корень высокие метелки ярко-красных левкоев и нежно клала их в корзинку. На особенно крупных и красивых цветах она задерживалась подольше, вдыхая медовые ароматы сего великолепия. Ласково теребя лепесточки, Анаис на мгновенье задумалась: а не погадать ли ей? Только исход гадания “Любит — не любит” можно было понять с самого начала. Малиново-красных лепестков с такими мелкими хаотичными пятнышками, будто бы неосторожный художник с помощью кисточки забрызгал их белилами, было пять, а потому нареченный гаданием избранник всегда будет любить Анаис, какой бы цветок в руки она не взяла. “Любит — не любит — любит — не любит — любит”…
Ей не хотелось получить такой ответ. Молодой будущий эрцгерцог фенельский, коего пытались сосватать рыжеволосой княжне, мало того, что еще под себя ходил, так зачастую ее сильно задирал. Старший эрцгерцог несмотря на выгодную для его сыночки-корзиночки партию был весьма недоволен военными конфликтами между графствами Карифа и Дариха, считая правителя последнего, между прочим дядю Анаис, Матеуша, главным зачинателем этих разборок. И при каждом своем визите в поместье не преминул выразить недовольство их родственником.
Эрцгерцогство Фенелия соседствовало не только с самой префектурой Рабаа ис Та’андтом, но и с выше перечисленными конфликтующими графствами. Все они являлись вассальными владениями одного огромного королевства. Фенелия не могла спокойно смотреть на разборки своих соседей. Не ровен час, когда одна из двух сторон попросит поддержки, или огонь междоусобицы перекатится на земли эрцгерцога. И тогда дело в королевстве станет совсем худо.
В особо тяжелые для него времена, когда в результате пятидесятилетней кровопролитной войны между Рабаа ис Та’андтом и южным Шемберским царством, что расположилось в бывших владениях Короля-Водяного, последнему достались вся Карифа и часть Фенелии, одному лишь Зрящему иль Знающему известно, каким образом при значительном преимуществе сил Шемберского царства графство Дариха сумела отвоевать себе часть Карифы. Когда же Рабаа ис Та’андт, Фенелия, Дариха и вассальные земли особенно религиозных рыцарей и баронов, не сумевших смириться с победой чуждых их вере кхадафитов, напрочь разбили армии Шемберского царства, забрав по праву свои законные земли, префектура потребовала от Дарихи возвращения ранее завоеванной части графству Карифа. На том и строился их затяжной конфликт — Дариха так и не смирилась…
Папенька Анаис тоже не был в огромном восторге от возможности выдать любимую дочурку за будущего эрцгерцога, однако это сулило высокий статус, безбедную жизнь, безопасность и решение некоторых дипломатических вопросов. Но не стоит говорить о том, что батюшка с матушкой пытались “продать” девушку как можно подороже, отнюдь нет. Избранник был моложе Анаис чуть ли не на два-три года, и уже в столь малом возрасте проглядывались породистые черты рода Сзильвази (надо сказать, что их наследники выглядели великолепно со своей необычной красотой), темные вьющиеся густые волосы и карие, почти черные глаза говорили о некоторой принадлежности к кхадафитам. В его внешности наиболее благоприятно смешались самые разнонациональные качества: в профиль длинный прямой нос, слегка пухлые и широкие губы, густые ресницы, светло-оливковая кожа, выразительные скулы и привлекательные ямочки на щеках… Наследник крупного эрцгерцогства еще с пеленок влюблял в себя всех, кто на него хотя бы раз взглянул. Всех, кроме Анаис. Внешность его была восхитительна, однако характер оставлял желать лучшего — вздорный, напыщенный и нарциссичный. Быть может, таким образом он пытался привлечь княжну. А, быть может, он сам не горел желанием с ней в будущем породниться. Что с мальчишек взять?
Анаис долго разглядывала сорванный левкой. Матушка иногда говорила, что девушка похожа на этот прекрасный цветок. Называла Анаис настоящим “даром левкоев”. Она лишь смущенно смеялась, потом подходила к зеркалу и долго смотрела на себя, радуясь этому сравнению. Она вырвала первый лепесток, приговаривая: “Бэзил”. Затем второй: “ис Сзильвази”, и невольно хихикнула. Все-таки смешные названия получаются на рабаском языке. “Ис” у них означало принадлежность к чему-то или пояснение. Например, в названии королевства и префектуры “Рабаа ис Та’андт” Та’андт можно было перевести, как стольное государство, главная область или, если проще, префектура. То есть получилось так: “Рабаа — это префектура”. Стольные города у них назывались “креоль”, и, соответственно, все столицы королевства заканчивались на “ис Креоль”. А избранника Анаис величали Бэзилом из рода Сзильвази, эрцгерцогом фенельским, но в обиходе рабасцев его бы звали Бэзилом ис Сзильвази. Девушка медленно и осторожно сорвала третий лепесток, приговаривая следующее: “глупый”. Четвертый: “вздорный”. Последний пятый лепесток: “козел”. Вместе получалось: “Бэзил ис Сзильвази — глупый, вздорный козел”. Анаис зловеще улыбнулась, посмотрела вдаль на особняк, поморщившись от слепивших глаза палящих лучей солнца, и ощутила глубоко в душе зияющую пустоту. Сердце заболело, потекли слезы. Вокруг нее не кружили пчелы за медом, слуги не косили траву. Если она вернется домой, ее там тоже никто не ждет. Там нет никого.
Безмолвно плача, Анаис посмотрела на левкой в руке. Безусловно, лепестков там было много, но самый верхний их слой она уже удалила. Растение кровоточило, по кисти девушки вплоть до локтя текла теплая красная жидкость. Она сжала стебель сильнее, и вся ее рука наполнилась кровью, исходящей из цветка. Солнце оттенила чья-то фигура, и девушка перестала морщиться. Анаис подняла полные от слез глаза — перед ней стояла слегка полноватая нагая женщина с пышными бедрами и небольшой грудью. Волосы ее были, что примечательно, вьющиеся, вишнево-красные. С внутренней стороны ног из паха текла густая кровь. Женщина некоторое время безмолвно смотрела на девочку с глубокой печалью, затем прошла мимо, скрывшись у нее за спиной. Анаис задумалась и, нахмурившись, обернулась. Женщина будто бы утонула в океане сухой травы, в поле, в котором, казалось, нет ни конца, ни края. А иначе ее внезапное исчезновение невозможно было никак объяснить…