В 'обезьяннике' сидело с десяток людей в разной степени целостности - двое с подбитыми глазами и разбитыми носами обсуждали какую-то 'суку Таньку', которая 'ввела в блудняк', трое других негромко переговаривались, озираясь по сторонам, четвёртый...в общем шла напряжённая, активная жизнь.
Меня вызвали довольно скоро - как я и ожидал. Два милиционера - спереди и сзади, повели меня по пыльной лестнице на второй этаж, мимо пахнущего хлоркой и неисправным унитазом, туалета, в самый конец коридора, где на двери была привешена табличка: Начальник Управления Общественного порядка Кантирович.
Милиционер постучался и не дождавшись ответа заглянул за массивную деревянную дверь:
- Товарищ полковник, задержанного доставили!
Меня втолкнули в кабинет и я оказался перед сидящими у стола трёмя мужчинами - полковник так и был в гражданской одежде, рядом же сидели два в милицейской форме - майор и подполковник. По их виду, они были давно и глубоко пьяны - рубахи расстёгнуты, галстуки отпущены, лица их были красны, а на столе перед ними стояли рюмки и тарелочки с лимонами и бутерброды.
- Ну что, наглец, вот я тебя и закрыл! Предупреждал же! Видите, ребята, какой наглец - я пришёл к нему по доброму, предупредить, помочь, а он меня нахрен посылает!
Полковник встал из-за стола, обошёл его справа и споткнувшись об угол шкафа, сказал:
- Ты кто такой, сучонок, чтобы притивиться мне, Кантировичу?! Да я тебя сгною! Да я тебя! - он размахнулся и врезал мне правой рукой в скулу, разодрав кожу перстнем и отбросив в угол, на пол.
Я был в наручниках и упав на спину испытал невероятную боль - похоже руки мои распухнут потом до размеров брёвен. От ярости и боли я зарычал, и мне страшно захотелось убить этого поддонка, захотелось, чтобы он стёр улыбку со своей поганой морды, и тут, со мной что-то случилось - мозг вспыхнул огнём и из меня что-то полезло, как будто мозг выдавливал из себя что-то чёрное, гадкое, это гадкое лезло, лезло и вдруг оно обернулась 'слизняком', размером с футбольный мяч! Э
Этот слизняк метнулся, как кошка, и шлёпнулся на голову полковника - тот охнул, и схватился за голову:
- Ну, пацаны, говорила мне мама - не пей, не пей больше! Не слушал её! Что-то у меня голову сжало, как в обручах.
Полковник проковылял на место и уселся, глядя в стену бессмысленными глазами:
- Давно так голова не болела. У вас не болит, ребята? Может, погода меняется?
- Да нет, вроде бы не болит - ответил один из собутыльников, и потом тихо ему прошептал - слушай, ты бы не связывался с этим типом - всё-таки экстрасенс, говорят - нашлёт ещё какую-нибудь гадость...
- Да пошёл он! Это обычный аферист, никакой он не лекарь - я следил за ним. Бабки грёб лопатой - делиться не желал! Вот теперь пусть посидит. Ну что, ещё по одной?
- Нет, мы пойдём домой, хватит. Нормально посидели - подполковник с сожалением поднялся и кивнул на меня - а с ним что будешь делать, правда его закроешь?
- Закрою - теперь куда деваться, обязательно закрою! Щас оформим и в сизо...пусть посидит полгодика, подумает, кто тут хозяин.
Я лежал в углу, смотрел на хозяина кабинета, на его друзей и думал - что случилось? Как я выпустил эту гадость из себя, и почему у меня вдруг перестала болеть отбитая скула? Почему у меня зажили ссадины на руках, скованных наручниками, руки не болят и вообще - я чувствую себя великолепно, в отличие от этого негодяя, как вижу!
А негодяю и правда было плохо - он с трудом поднялся, потирая виски руками, подошёл к внутреннему телефон и сказал в него, отрывистым и грубым голосом - быстро сюда помощника - задержанного отправить в сизо!
Потом полковник положил трубку, уселся снова за стол и стал смотреть на меня тяжёлым взглядом:
- Сгною тебя! Будешь сидеть в сизо и полгода, и год - пока не начнёшь соображать, как себя вести и не приползёшь ко мне на коленях! Буду узнавать время от времени - как ты, не готов ли уже работать как следует, как надумаешь - скажешь. А пока посиди. Там сейчас хорошо...курорт! - полковник усмехнулся, явно зная что-то интересное о сизо и отвернулся, потирая виски.
Я молчал и смотрел, как на его голове пульсирует чёрный, как уголь, футбольный мяч. Толстая чёрная нить тянулась ко мне, и я думал - теперь я знаю, куда и зачем тянутся эти нити. Сколько же нас таких? Сколько людей питаются чьей-то жизнью? Откуда, вообще, взялась у меня эта способность? Ответа не было.
Серый автозак втянулся в унылый двор, меня вывели из машину с обязательными словами - 'Руки за спину! Смотреть вперёд!' и повели по длинным коридорам, выкрашенным синей краской.
В дежурке скучный толстый капитан оформил мой приём, забрал всё, что у меня было в карманах (а у меня там и ничего не было), шнурки из кроссовок, и вот я уже снова шагаю по коридорам и переходам сизо к своему пристанищу на ближайшие недели и месяцы - камере сто тридцать четыре. Вот в этой-то камере я и узнал, что такое ад на земле.
Переход от роли мессии к роли заключённого был настолько быстр и шокирующ, что мой мозг до конца так и не мог это осознать, особенно, когда открылась дверь в 'преисподнюю' номер сто тридцать четыре и перед глазами предстал он, Ад: в камере, предназначенной для двадцати человек, находилось восемьдесят.
До сих пор я не понимаю - зачем засовывать в тюрьму всех, без разбора? Ну ладно я - меня засунули туда специально, как бы попрессовать, не как бы - а точно попрессовать, но эти-то - мелкие мошенники, воришки, семейные дебоширы и пьяницы - им-то что там делать? Почему судебная система работает так, что эти люди, ещё не осужденные, должны месяцами находиться в диких условиях, фактически быть наказанными с недоказанной виной? Нет ответа у меня, и никогда не будет.
Это тесное помещение было заполнено клубами дыма, тут курили, и дыму некуда было уйти - он стоял у потолка тяжёлой полосой, во влажной жаре, как тыманные испарения каких-нибудь африканских или южноамериканских болот.
В этом дыму лазили полуголые, мокрые от пота люди, с блестящими от лихорадки, жары и бессонницы глазами - мои будущие товарищи по несчастью - только вот товарищами их называть было совсем нельзя, это точно.
Моё появление в камере было воспринято никак - на меня почти не обратили внимания, хотя я ждал, что будут сейчас докапываться - хоть я и не вращался в кругах близких уголовным, но кино-то смотрел, а наши киношники любят смаковать всякие подробности из жизни зеков.
Стал лихорадочно вспоминать - как мне себя вести и громко поздоровался с камерой:
- Приветствую! Кто старший, с кем говорить?
С завешанных тряпками нар слез молодой парень с одутловатым лицом и протянул мне руку:
- Давай здороваться, что ли?
Я посмотрел на заинтересованные взгляды вокруг и почуял что-то неладное - не стал с ним 'ручкаться', а ещё раз спросил:
- Кто старший в камере?
Одутловатый не отставал:
- Что, тебе западло здороваться с своим товарищем?
- Цыц, Мурка! - откуда-то издалека, от окна раздался жёсткий голос и на нарах присел мужчина лет сорока, по пояс голый, весь в наколках - иди сюда, парень.
Я прошёл к нему, и мужчина, посмотрев на меня, спросил:
- По какой статье чалишься?
- Мошенник, говорят... - развёл я недоумённо руками.
- Ага значит, сто пятьдесят девятая, часть какая?
- Третья.
- Значит - крупный размер. А чего без барахла, если крупный? Сидора нету?
- Нет. Вот что на мне, в том и привезли. Из дома взяли, даже одеться не дали.
- Ну, тут одеваться тебе не особо к чему...скоро раздеваться будешь. Чуешь, какая тут температура?
И правда - в камере стояла удушающая жара - люди были покрыты каплями пота, стояла вонь, идущая от грязных тел, от носков, от параши - хотелось блевануть от этой вони, но так было бы только хуже.