И вот тогда-то Ким увидел ее глаза. Женя стояла внизу, с противоположной стороны затона, и Киму показалось, что он уловил восторженное удивление в ее широко раскрытых глазах. Впрочем, длилось все это лишь одно какое-то неуловимое мгновение. В следующее — они все трое почувствовали, видимо, что смотрят друг на друга.
Она, оказывается, очень внимательно разглядывала что-то на дальней вершине. Ким обернулся к Федору, тот разбежался, красиво взмыл в воздух и, сверкнув пружинистым телом на закатном солнце, беззвучно и грациозно вошел в воду.
Это было здорово, и все, кто стоял на берегу, кажется, восхитились. Ким посмотрел на Женю — с предельно безразличным видом шла она к соседнему камню — поменьше, с которого они все прыгали. Он вспомнил ее глаза, и ему стало не по себе. Нет, это невозможно, она, которая терпеть Катаева не может, причем даже не считает нужным скрывать это…
Может быть, показалось?.. Впрочем, будь он на ее месте — тоже залюбовался бы.
И все-таки было не по себе…
Уже потом, вечером, когда они сидели у костра после чудесного плова, приготовленного Ильясом, и пели под гитару, Ким опять вспомнил этот взгляд и попытался рассмотреть ее лицо, но это было трудно, она сидела близко, неотрывно глядела в огонь, и пламя отсвечивало на ее лице.
Они все пели альпинистские песни, рассказывали смешные истории, Лаврецкий изображал своего учителя, профессора Никольского, которому студентом он трижды сдавал магнитное поле. Рассказывал он забавно, они хохотали до слез, но она как будто ничего не слышала или, вернее, вслушивалась во что-то совсем другое, очень тихое, едва слышное, где-то там, внутри себя, и временами казалось, что она хмурится и напрягается, чтобы не упустить это…
У Федора оказался приятный голос. Вместе с Жорой у них неплохо получалось, а временами Жора замолкал, только подыгрывал, и тогда слышался густой, мягкий баритон Федора. Ким тихо встал, незаметно вышел из освещенного круга, пошел по тропинке в сторону рощи. Там было небольшая арчовая роща, и ему захотелось укрыться от всего и от всех.
Он сделал несколько шагов от костра, и плотная тьма, почти осязаемая, обступила его. Он шел наугад, и небо вдруг надвинулось, стало совсем близким, казалось — протяни руку и срывай созвездия целыми гроздьями,
Он видел эго не раз. И всегда это необъяснимым образом ударяло в сердце, пронзало его ощущением вечности. Он остановился. Стоял оглушенный. И скорее почувствовал, чем услышал, что она идет сзади. Едва различимые шаги замерли совсем близко от него. Он обернулся, взял ее за плечи, притянул к себе, вглядываясь, пытаясь разглядеть ее лицо, ее глаза…
— Ты… А мне показалось…
— Ну что, что? — говорила она ласково. — Мне, может, тоже показалось…
Он стал целовать ее лицо, лоб, щеки, глаза — и вдруг почувствовал, что они Мокрые.
— Ты плачешь!
— Нет… Это так… От дыма.
— Послушай, мне кажется, ты не веришь в меня.
— Верю, — совсем тихо и как-то жалостно сказала она.
К утру следующего дня погода испортилась. За ночь все вокруг преобразилось неузнаваемо — небо заволокло тяжелыми тучами, горы почти совсем исчезли в них, краски поблекли, с ближних склонов катился серый туман.
Они еще пытались работать, но Лаврецкий все время тревожно поглядывал на небо, а часам к одиннадцати дал команду быстро сворачиваться и уходить,
Они запротестовали — не хотелось бросать неоконченную работу. Но он потребовал категорически, сказал, что идет буран, и хорошо еще, если они успеют выбраться. Ему можно было верить — пришлось подчиниться.
Быстро упаковали рюкзаки, сложили приборы и отправились в обратный путь. Но уйти от дождя не успели, он застал их на спуске, километрах в двух от поселка. Это был не тот дождь, к которому привыкли в городе. Он обрушился на них сразу, с такой силой, что они явственно ощущали тяжесть воды на плечах. Казалось, можно захлебнуться в этом сплошном потоке, и Жора первым крикнул:
— Приборы!
Он сбросил с себя куртку, обмотал ею ящик, который тащил на плече. То же самое сделал Ким, а за ним и Федор. Клетчатые ковбойки тут же прилипли к телу, и через мгновенье они уже не ощущали на себе никакой одежды. Ноги скользили, идти приходилось медленно, и когда они добрались наконец до машины, все вымокли до нитки, а к тому времени, когда въезжали в город, продрогли основательно, Первым по пути был дом Лаврецкого.
— Все ко мне! — Он распахнул дверцу автобуса. — Быстро!
Они было замялись, но Лаврецкий довольно бесцеремонно стал выталкивать их одного за другим, и Федор с удивлением подумал, что профессор может быть довольно решительным, когда надо.