— В прошлом все это было справедливо. Но не сейчас. Когда тысячи исследовательских институтов, сотни тысяч ученых, проблема не в том, чтобы скрыться от публики.
— В чем же?
— В том, чтобы тебя заметили.
— Зачем?
— Затем, чтобы получить широкие возможности для работы. Вы скажете, шум мешает делу — да, в какой-то степени. Но уверяю вас, что польза от него может перекрыть издержки.
— Вы так думаете?
— Уверен. Вот возьмите Игоря Владимировича. Талантливейший ученый, энтузиаст, человек, который всю душу, всю жизнь свою вложил в науку. Кто о нем знает? Кто знает нашу лабораторию? А ведь нельзя сказать, чтобы не было у нас своих проблем и трудностей.
— Вы считаете, популярность поможет их решить?
— Именно — может помочь. Не решит их, конечно. А может помочь.
— Не знаю… Возможно, вы правы… — Гурьев взял ломтик лимона, осторожно положил его в чай, — но даже, если так, — для меня это неприемлемо. И для Игоря Владимировича тоже. Поверьте мне. Воспитание не то.
— Напрасно. Вот увидите…
А потом, когда они возвращались вместе с Кимом, Федор вдруг передразнил Гурьева:
— Воспитание не то! Еще бы… Конечно, не то. Ему, видишь ли, науку в чистом виде подавай! Девятнадцатый век! А в двадцатом веке она не бывает в чистом виде.
— Вадим Николаевич и чистая наука? Ну, уж это ты брось! — Ким внимательно посмотрел на Федора. — Перебрал ты малость, что ли?! Где ты видел ученого, который бы так был связан с практикой?!
— Да не в том смысле. Я говорю об этом барском пренебрежении организационной стороной дела.
— Почему барском?
— Потому что современный ученый — это и организатор, и популяризатор… Ну, что там еще на "атор"?
— Карбюратор! — усмехнулся Ким.
Они вышли на площадь с фонтаном. Мощные струи воды, взметенные в воздух и подсвеченные снизу разноцветными прожекторами, создавали феерическое впечатление. Сбоку, над зданием газетно-журнального комбината, бежали буквы светового табло: "Убийца Маргина Лютера Кинга приговорен к девяноста девяти годам тюремного заключения… Многие считают, что этот приговор…"
— Слушай, Ким, зайдем к Юрке. Обещали ведь.
— Поздно?..
— Он еще там, я знаю. Они раньше десяти не уходят…
Они поднялись по лестнице, пошли по коридору, устланному ковровой дорожкой.
Юрий был у себя. Он, видимо, вычитывал гранки. Увидел их, помахал рукой и крикнул: "Я сейчас, ребята, подождите".
Они походили немного по коридору, забрели в небольшой холл, где стоял работающий телевизор. Возле него сидел какой-то парень в спецовке, с перепачканными краской пальцами, и стояли, все собираясь уйти, две девушки — корректоры.
На стене Федор увидел своеобразную стенную газету. Это был кусок картона, на котором сверху стояла жирная красная надпись "Тяп-ляп!" От восклицательного знака во все стороны летели брызги. А пониже к картону была прикреплена вырезка из газетной полосы, вся испещренная красными пометками. Еще ниже приписка: "Материал готовил литсотрудник Кудрин. Сдал отдел промышленности".
— Видал, — кивнул Федор, — как они своих! Никого не щадят.
Мимо них пробежал мужчина в жилетке. Рукава белой рубашки резко выделялись на фоне темных панелей. Он размахивал какими-то листками. Приоткрыв дверь, за которой сидел Юрий, он крикнул: "Молния! На первую полосу. Будем переверстывать". И побежал дальше.
Показался Юрий. Он виновато развел руками: "Я сейчас, ребята, сейчас…" — и скрылся за соседней дверью.
— Вот он, ритм двадцатого века! — торжествующе сказал Федор, и в голосе его Киму "послышалась нотка зависти. — Четкость, быстрота, точность!..
Выскочил Юрий, побежал к ним, пожал руки.
— Ну, как, надумали? Будем писать про блуждающие токи?
— Будем, — сказал Федор.
— Ну и отлично. Приходите завтра, часа в два, в пол-третьего, будете рассказывать. А сейчас бегу, главный вызывает. Я ведь дежурю сегодня…
Чертежи и расчеты, выполненные Сенечкой, Федор забрал в конце дня домой. Он аккуратно свернул все, обернул миллиметровкой, завязал шпагатом, и весь этот тяжеленный рулон унес домой.
Утром следующего дня он принес все обратно. Подошел к столу Сенечки побледневший, с ввалившимися глазами, и, обаятельно улыбаясь, положил все обратно в том же виде — аккуратно свернутое и перевязанное шпагатом.
У Сенечки, видимо, отлегло от сердца. "Не успел посмотреть", — подумал он и так же приветливо улыбнулся в ответ. Он ждал очередного разноса. Но все было тихо, спокойно.
Федор ушел к своему столу. А когда Сенечка развернул листы, у него потемнело в глазах. На чертежах места живого не было — все пестрело красными пометками, вопросительными, восклицательными знаками, стрелками, ссылками на расчеты.