— Вадим Николаевич, я вас слушаю, но, к сожалению, в нашем распоряжении десять минут.
— Мне хватит и пяти, — сказал Гурьев. Он сидел не поднимая головы, устремив тяжелый взгляд куда-то к подножию стола. — Я буду откровенен, Федор Михаилович. — Он стал заметно окать. — Я думаю, что мне надо уходить.
— Почему? — поднял брови Федор.
— Я скажу. Я вижу ясно, куда вы ведете дело. Все усилия нашего отдела вы направляете на усовершенствование существующих систем. Может быть, это сейчас и нужно, я не знаю. Но, понимаете, какое дело, мне это не интересно Я ведь этим занимался пятнадцать лет. А к Лаврецкому я пришел для того, чтобы теоретически обобщить опыт, который у меня за плечами. — Он говорил медленно, неторопливо, словно взвешивая каждое слово перед тем, как бросить его Федору. — А вы, Федор Михайлович, хотите, чтоб я опять повторял зады. Да и шуму много. Треску. Может, кому из молодых это и нужно, А мне вот — не резон. Времени-то у меня не так уж много осталось.
Он поднял свою тяжелую голову и остро глянул из-под нависших бровей.
— Я так и знал, что вы все это скажете, — усмехнулся Федор. — Так и знал.
Он вышел из-за стола, прошелся по комнате.
— А ведь вы неправы, Вадим Николаевич, неправы. Не надо вам уходить.
— Почему же это — неправ?
— Потому что… — Федор вдруг резко обернулся к Гурьеву. — Да! Да! Нам нужно было привлечь внимание. Нужно было, чтоб заметили, чтоб заговорили. Больше того, на какое-то время, может быть, мы уходим от главной проблемы. Верно, я не скрываю. Но неужели вы не видите, что мы сейчас оказались в самом центре, в самой гуще событий, что мы сейчас идем па гребне большой волны. Новая экономическая реформа, новые требования к экономике и нас вклад в производство! Глядите, как здорово все это воспринимается, как нам повсюду идут навстречу, как запросто решаются для нас вопросы, которые, может быть, еще десять лет ждали бы своего решения. Отступление? Может быть. На полгода, на год. Но зато через год вы сможете вернуться к своей теме. А как вернуться! Институт — раз. Штаты — два. Финансы — три. Оборудование — четыре. Положение — пять.
Вы меня поняли? Разве игра не стоит свеч?
Гурьев не отвечал. Он все так же неподвижно глядел куда-то в угол. Но в повороте его головы Федору увиделось что-то новое.
— Кстати, я слышал, что у вас в издательстве книга лежит по блуждающим?
— Лежит, — вздохнул Гурьев. — Уже два года. И неизвестно, сколько еще лежать будет.
— Так вот, — сказал Федор, — могу вам дать гарантию, не позднее, как через полгода вы будете держать в руках сигнальный экземпляр. Не верите? Хорошо. Не выполню — можете уходить. Договорились? Ну и прекрасно. А теперь, извините, меня ждут.
Он оказался прав. Он сказал тогда: "Я думаю, что это придет". Это прошло. Наша жизнь набирает темп, она сверкает всеми гранями, она полна блеска и напряжения, по-моему, она уже начинает бить через край, как он однажды выразился.
От нас не вылазят какие-то корреспонденты, нас снимают, интервьюируют, записывают на магнитофон. Остается только создать кинофильм, но, я думаю, за этим дело не станет.
Только что была телепередача. Мы смотрели ее вместе с мамой, — Хатаев произвел на нее неизгладимое впечатление. Она сказала, что он прирожденный артист, а ей можно верить? она в этих вещах разбирается.
Он так обаятельно улыбался, так мило шутил с дикторшей, так увлекательно и темпераментно рассказывал о нашей лаборатории, о блуждающих токах, что, я полагаю, он покорил не одно женское сердце.
Вообще надо сказать, что он великий мастер покорять сердца. Насмешливое и довольно колкое сердце Жоры он покорил настолько, что тот буквально молится на него, в рот заглядывает. А ведь это у Жоры надо заслужить!
Когда сегодня он представил по телевизору Жору Кудлая, молодого талантливого физика, который обобщил интереснейший материал по блуждающим токам и вот готовится к защите диссертации, я поняла, что защита, можно сказать, у Жоры в кармане. Жора это, видно, тоже понял. Они великолепно вели "импровизированную" беседу, из которой стало ясно, что именно сейчас отдел блуждающих токов наконец обрел себя, вышел на широкую дорогу, тесно связан с производством, и теперь-то, наконец, он принесет пользу народному хозяйству.