— Ну вот. А ведь в природе все это существует изначально Существуют все закономерности, уже открытые людьми за все время цивилизации, только предполагаемые, над которыми мы бьемся, и существует все то, что еще предстоит открыть всем гениям человечества в далеком будущем, во все века и тысячелетия его существования… Так что же получается, природа сверхгениальна, что ли? Выходит, она выше нашего разума, если он на протяжении всего своего развития способен раскрывать лишь ничтожные частицы того, что заложено в ней изначально?
— Да… Серьезный вопрос. — Лаврецкий потер подбородок. — Только, я думаю, в самой его постановке содержится ошибка.
— В чем?
— Сейчас скажу. Закономерности не заложены в природе изначально. Единственное, что в ней заложено, — это постоянное движение, эволюция — бесконечная, непрерывная, неодолимая. И закономерности, видимо, меняются тоже — возникают, исчезают и вновь возникают в процессе эволюции — просто мы не в состоянии это увидеть пока, слишком мал наш горизонт — временной и пространственный. Сила человеческого разума, по-моему, в том и состоит, что он способен установить закономерность на данном этапе развития, закономерность, существующую в определенных условиях, на определенном отрезке времени. Сама природа этого сделать не может, поэтому верно сказано, что через разум она познает себя.
— Что ж, может быть, ты и прав. Тогда человеческий разум это действительно вершина природы.
— И опять-таки на каком-то этапе, — усмехнулся Лаврецкий. — Кто знает, какие еще вершины возможны во вселенной…
…Они еще долго сидели за столиком, говорили обо всем на свете, а когда справа, над морем, забрезжил рассвет, по радио объявили посадку, и Саша Карелин пошел провожать Лаврецкого к самолету.
19
Лаврецкому отвели большую комнату, прекрасно обставленную современной служебной мебелью. Здесь был огромный полированный стол, мягкие стулья, два шкафа — один застекленный, книжный, другой — вделанный в стену — для чертежей и всякой документации. Был тут железный сейф, дневное освещение, всякие плафоны на стенах, подсветка у стола, кнопки для вызова и прочие атрибуты руководящего кабинета Судя по всему, предназначался он для главного действующего лица этого учреждения, но Федор велел поместить здесь Лаврецкого. На дверях приделали табличку "Научный руководитель", завхоз вручил Лаврецкому связку ключей, и он вступил во владение своими новыми аппартаментами.
Несколько дней он обживал кабинет, подбирал справочники, расставлял литературу, приводил в порядок документацию.
Он был почти один, никто ему не мешал, никто его не тревожил, и в общем все как будто располагало к спокойной, вдумчивой работе, но в этой тишине и безмятежности была какая-то своя тревога. Он старался отогнать, заглушить ее, и это удавалось, пока он занимался разбором материалов, привыкал к новому помещению.
Но когда все книги были расставлены, все материалы подобраны и разложены, он вдруг ощутил щемящую пустоту. Он был совсем один. Лаборатория, вернее, теперь уже отдел жил какой-то своей, непонятной ему жизнью, существовал вот тут, рядом, в этом коридоре, но сам по себе. Это было нелепо, Просто нелепо. С утра они все разъезжались по предприятиям, потом звонили оттуда, просили прислать осциллограф, или учесть заказ на кабель, или заготовить типовые схемы; Семен Борисович записывал, куда-то бежал, звонил на другую точку, выколачивал кабель или требовал схему, договаривался, чтобы завтра передали группе Кима или Буртасовой.
В конце дня они съезжались — усталые, злые, голодные, опять спорили, выдирали друг у друга материалы, людей, приборы, вмешивался Катаев, все распределял, потом они уходили все вместе, все еще ругаясь
И споря, а он прислушивался к их голосам, и ему начинало казаться, что он здесь не нужен.
Его старались не тревожить, не отвлекать производственными делами, он даже на планерках не обязан был присутствовать — для него единственного было сделано исключение, и он не ходил на планерки. Не потому, что го котел: он просто понял, что Федору это ни к чему. Не случайно тот на каждом шагу провозглашал, что \ них теперь свой мозговой центр, освобожденный от всех производственных дел.
Иногда он заходил к Лаврецкому — шумный, веселый, наэлектризованный, и словно ветер пробегал по кабинету, казалось, даже листы белой бумаги шевелились, заряжаясь его энергией.
— Я вас приветствую, Игорь Владимирович, — кричал он еще от двери, протягивая обе руки, и в два огромных шага оказывался рядом. — Идет мозговая деятельность? Идет, я вижу. Очень рад. — Он удовлетворенно оглядывая кабинет, книги, папки, приборы, щелкал языком. — Здорово здесь у вас! Входишь и чувствуешь, как попадаешь в насыщенное поле мысли! Эх, посидеть бы вот так месяц-другой. Пустите? Шучу. Сейчас никак нельзя — огромные дела затеяли, по всем предприятиям только и слышно: блуждающие токи! Ну, а вы не обращайте внимания, работайте. Нужно что-нибудь?