— Йе?! — удивился Камрон-ака. — Почему ты не пришел утром?
— Я пришел, — сказал парень.
— Где же ты был? — Здесь.
— Весь день? С самого утра?
— Да. Домулла прошел мимо, я поздоровался и ждал, когда он меня позовет.
Лаврецкий принял Ильяса подсобным рабочим, устроил его в вечернюю школу и очень скоро убедился, что парень смышленый, хватает все на лету. Вскоре Ильяс сдал на водителя, получил права, и Лаврецкий поручил ему шефство над передвижной лабораторией. На его ответственности была лишь ходовая часть, но он уже начал постигать кое-что из премудростей сложных приборов… И тут завертелась вся?та история, Катаев держат передвижку больше на приколе, а вскоре перевел Ильяса па "Латвию". С Лаврецким они виделись последнее время редко.
И вот сейчас, этот неожиданный приход в такое время…
Лаврецкий разглядывал повзрослевшего, возмужавшего парня, с
удовольствием отмечая не только его рост и широкие плечи, но и живой блеск
глаз, по-прежнему застенчивых, но отражающих напряженную внутреннюю работу.
Чувствовалось, он мучительно думал о чем-то все время, не знал, как видно, с чего начать разговор.
Лаврецкий не торопил его. Спросил о матери, о братишках. Парень отвечал односложно, глядя в пол, думая, видимо, о чем-то своем.
— Что-то случилось, Ильяс?
Парень как-то испуганно глянул на Лаврецкого, опустил глаза, потом вздохнул и опять посмотрел прямо в лицо Лаврецкому, но теперь уже без страха.
— Игорь-ака, — сказал он тихо, — я хочу вам сказать… Я возил Федор Михайлович и Георгий Максимович… Сегодня возил…
Он замолчал. Молчал и выжидающе смотрел на Лаврецкого.
— Так. Ну и что же?
— Они разговаривал… — Лаврецкий нахмурился, хотел перебить, но Ильяс так разволновался, что уже не замечал ничего. — Они разговаривал… Федор Михайлович сказал: "Ну, теперь все. Меня партком вызывал, спрашивал про наш отношения со Стариком". Он так сказал. "Ну, я все выложил. И про прибор рассказал. Написал все. Теперь Старик уже ничего не сможет. Понедельникученый совет". Он так сказал. А Кудлай сказал: "Давно пора. Хватит нянчиться!" Он так сказал…
Ильяс провел рукой по взмокшему лбу, а Лаврецкий еще больше нахмурился. Он встал, прошел в дальний угол кабинета, постоял там возле стеллажа с книгами, затем вернулся к столу, дотронулся до плеча Ильяса.
— Милый мой, — проговорил он с мягким укором, — когда два человека разговаривают между собой, это их личное дело, понимаете? Личное. И вы нехорошо поступили, передавая мне чей то разговор. Это вы понимаете?
— Я понимаю… Но я… Я для вас хотел…
— Спасибо, Ильяс. Но дайте мне слово, что вы больше никогда не поступите так. Ни для меня, ни для кого другого.
— Хорошо. Я обещаю вам. Только… Только вы должны что-то делать… обязательно!
— Что-то делать, говоришь? Ты прав, конечно. Я должен, я обязан делать. Вот это. — Он положил ладонь на раскрытую рукопись. — Это главное, понимаешь? То, для чего я живу, для чего была создана лаборатория, за что люди нам спасибо скажут. А все остальное — чепуха, ерунда, понимаешь?! Забудь и выбрось из головы.
— А я думал, вы сейчас ехать будете, шум поднимать будете…
— Шум? Нет, брат, шум — это не но моей части. А вот поехать… Поехать бы надо.
— Куда?
— А куда-нибудь, все равно. Передвижку бы нашу вывести на открытое место, хоть на пару часов. Проверить расчеты. Очень важные расчеты, понимаешь? Вот тут бы ты мне действительно помог.
— Это можно. Только поржавело там, наверно.
— Приборы в порядке, — быстро сказал Лаврецкий, — я знаю. Я следил за ними все время.
— Это хорошо, — сказал Ильяс. — А ходовая?
— Тут ничего не могу сказать. — Лаврецкий развел руками — Бог его знает, что там.
— Ничего, — блеснул Ильяс белыми зубами. — В субботу делаем профилактику, воскресенье мой кишлак едем — давно не был, мамашка обижается. Ладно?
— Что ж, я согласен, — кивнул Лаврецкий, — пусть будет кишлак.
Они выехали ранним утром. Еще только занимался рассвет, он с трудом пробивался сквозь набухшие зимние облака, казалось, они улеглись на крыши девятиэтажных домов, окруживших новое здание института, и не собирались двигаться с места.