Я смотрела в его лицо, которое наливалось болезненной бледностью, видела глаза, горящие неестественным блеском, и с замиранием сердца ждала, что сейчас прозвучит имя Лаврецкого. Но оно не прозвучало, хотя оно угадывалось за каждой его фразой. И все-таки он не произнес его, не произнес, хотя это, видимо, стоило ему больших усилий.
Под конец он, по-моему, был взвинчен до предела. Он стоял неестественно прямо, отодвинувшись назад на длину вытянутых рук, а пальцы его вцепились с двух сторон в края трибуны.
Голову он откинул назад, и голос его пророчески зазвенел, когда он сказал: "
— Большой труд, большая работа целого коллектива никогда не проходят даром. Нас заметили, о нас пишут, нам созданы условия, о которых никто мечтать не мог два года тому назад. Но это еще не все. Я думаю, не совершу преступления, если здесь, в этом кругу, сообщу… — он оглянулся, — разрешаете?
Директор снисходительно улыбнулся, кивнул головой.
— …Так вот, я могу сообщить, что в принципе уже решен вопрос о создании у нас самостоятельного Института защиты от блуждающих токов.
Уж не знаю, сказал ли он это так, или действительно все были наэлектризованы, но зал взорвался аплодисментами.
А он стоял, вцепившись руками в трибуну, и на лице его дрожала полусумасшедшая улыбка.
— Ну, вот, — сказал он, когда немного успокоились, — все радуются, а Игорь Владимирович — нет.
Стало очень тихо. И все головы разом повернулись назад: в дверях стоял Лаврецкий.
Он видно, только что появился, и Федор первым заметил его с трибуны. Заметил и не удержался, сказал все-таки. Зачем ему это надо было — не знаю. То ли он специально хотел вызвать Лаврецкого на спор, то ли ему надо было насладиться своим триумфом, — во всяком случае все сейчас смотрели на Лаврецкого.
Тот стоял возле входной двери в какой-то странной, заляпанной грязью одежде, с пожелтевшим, осунувшимся лицом, и пристально вглядывался поверх голов туда, в сторону трибуны.
Потом он шагнул в проход между стульями и сказал:
— Я тоже радуюсь, Федор Михайлович… Только по-своему… Дело ведь не в том, какая вывеска будет висеть, старая или новая, дело в том, что мы сможем дать, находясь под этой вывеской. Будем ли подновлять старое, или сможем дать нечто действительно новое…
— Нельзя ли яснее? — крикнул Федор.
— Извольте. — Лаврецкий подошел ближе к сцене, и тут со своего места привстал директор.
— Игорь Владимирович, проходите сюда, на сцену. Пусть будет открытый разговор.
— Неудобно как-то, — сказал Лаврецкий, — я в таком виде… Мы выезжали с Ильясом… Я взял фургон, проверил свои последние выкладки, и вот к какому выводу я пришел…
— Вы взяли фургон? — перебил Федор. — Теперь он завелся?! Я не хотел об этом говорить, но раз уж вы сами начали… В тот вечер, когда пробило кабель на машиностроительном и мы лазили там под дождем, искали пробой, Лаврецкий не позволил вывести фургон, отказался снять прибор…
— Фургон не заводился, ты знаешь! — крикнул с места Ким.
— А прибор? Почему ты не привез прибор? Молчишь? Так вот, я думаю, что выражу мнение всех, если скажу, что нам трудно будет работать вместе с человеком, который поставил себя вне коллектива…
— Это ты поставил его вне коллектива! Слышишь, ты! — Ким стал пробираться к сцене. — Дайте мне слово, я скажу! И насчет прибора, так я сейчас думаю, прав был Лаврецкий, незачем нам было копаться…
— Мы спасали честь коллектива, — загремел Федор, — мы ликвидировали аварию, а он сидел в своем фургоне и занимался математическими выкладками… Я повторяю, нам трудно будет работать вместе с человеком, который скатился до уровня…
— Свое мнение мы выскажем сами, — густой бас Гурьева перекрыл шум в зале, — так что, пожалуйста, говорите только от себя лично!
Федор обернулся в сторону Гурьева, что-то прокричал, но его уже не было слышно, все заговорили разом, председатель стучал карандашом по графину, и во всей этой суматохе никто не заметил, куда девался Лаврецкий. Я встала и увидела, что он зачем-то присел на крайнее место в третьем ряду и сидит там, взявшись за подлокотники, вместо того, чтобы идти на сцену. "Ну что же он! — с досадой подумала я, — Неужто и сейчас наблюдателем хочет остаться?" И тут я увидела, что он как-то странно привалился плечом к соседу, и тот придерживает его одной рукой, а другой машет, отчаянно машет, зовет к себе…