Вскоре поспел ужин, собранный из дорожных припасов мадам Канижай, казенным был только сбитень. Катя мысленно усмехнулась, услышав сетования баронессы по этому поводу. За время своего путешествия она убедилась: на любой почтовой станции творится одно и то же: ни еды, ни места, где приклонить голову усталому путнику. Все приходится возить с собой, если не хочешь спать на голом полу и питаться святым духом. Хорошо, если поблизости есть постоялый двор, где можно снять комнату на ночь, но ведь зачастую приходится довольствоваться сомнительным уютом почтовой избы, единственного жилья на много верст кругом…
Чтобы попутчицы не усомнились в том, что она и вправду тяжело больна, Кате пришлось отказаться от ужина. Есть хотелось неимоверно, желудок просто сводило от голода, но единственное, на что она согласилась, — это чашка горячего сбитня, который баронесса собственноручно принесла ей в импровизированную постель.
— Я добавила немного коньяку, — пояснила Габриэла, когда Катя осторожно глотнула непривычно крепкое питье. — Это вас взбодрит. Как жаль, что здесь нет чая, а мой запас вышел…
Катя едва не фыркнула прямо в чашку. Добавлять коньяк в напиток, приготовленный на хмельном меду и травах, могла додуматься только иностранка. Что же касается чая, то обнаружить его на почтовой станции и впрямь было чем-то фантастическим. Дороговизна и непривычность чая и кофе делали их напитками для избранных, — людей высшего общества, да и то не всех, а лишь тех, кого считали оригиналами. Сбитень же, несмотря на хмельную основу, считался напитком куда более пристойным. Но двойная порция алкоголя на пустой желудок явно не пошла ей на пользу: Катя ощутила, что начинает просто расползаться от усталости и хмеля, как подошедшее тесто из кадушки.
Доктор так и не приехал, но убедившись, что Кате не так уж и плохо и она не собирается отойти на тот свет в ближайшие часы, баронесса и ее дочь начали устраиваться на ночлег. Перин и одеял запасливой Габриэлы хватило на всех троих, к тому же печка источала приятное тепло. Оршола устроилась на соседней лавке, а ее мать, немного пожаловавшись на дорожные неудобства, улеглась на тюфяке, расстеленном на полу. Горничная погасила свечу и ушла, должно быть, найдя себе местечко в соседней комнате. Еще негромко переругивались ямщики за стеной, шаркал усталыми ногами содержатель, потом прогрохотал по двору, сопровождаемый звоном колокольчика, приехавший экипаж. И снова скрип половиц под тяжелыми шагами, хриплый мужской бас в соседней комнате, требующий немедленно закладывать лошадей и монотонное бормотание почт-комиссара, переписывающего подорожную.
Шло время, негромко шуршали в деревянном футляре часы. Полная луна мягко светила в маленькое оконце. Вытянувшись на лавке, Катя молча прислушивалась к голосам, доносившимся со двора. Припозднившийся проезжий, получив свежих лошадей, снова собирался в путь, и можно было надеяться, что после его отъезда содержатель отправится на покой. Время, похоже, уже давно перевалило за полночь.
Судя по ровному дыханию Оршолы и негромкому похрапыванию баронессы, обе спокойно спали. Но Катя и не думала спать. Мысль о Драгомире по-прежнему не давала ей покоя. Что станется с ним? Неужели ему суждено оказаться в остроге или умереть под кнутом? Катя не задумывалась о том, насколько справедливы обвинения, которые предъявил Драгомиру ямщик. Какое ей дело? Она в долгу перед ним, — вот единственное, что имеет значение.
Но так ли велик этот долг? Девушка поморщилась и встряхнула головой, словно пытаясь прогнать непрошеную мысль. Да, похоже, Драгомир и пальцем бы не пошевелил, если бы она сама не выбралась из тонущей кареты. И в воду за ней он бросаться не собирался. Выплыла — хорошо, не выплыла — значит, не судьба. Но и мимо не прошел. Без его аркана и помощи на берегу едва ли ей удалось бы остаться в живых. Так что, — все-таки спас. Да и в любом случае, — сделал Драгомир для нее ровно столько, сколько смог. И она ему за это будет благодарна по гроб жизни. Но одной благодарностью тут не отделаться…
Так почему же она продолжает лежать? В доме и на дворе давно все стихло, не слышно ни шагов, ни голосов. Пора действовать.
[1] Так называлась в то время должность станционного смотрителя.
Катя осторожно села и спустила ноги с лавки, нашаривая башмаки. Затем поднялась и застыла, прислушиваясь к дыханию спящих. В полосе льющегося из окна лунного света, она видела рыжие локоны и мерно вздымавшуюся и опадающую под одеялом грудь Оршолы. Похоже, девушка и вправду безмятежно спала, и Катя усмехнулась. После разыгранного обморока у нее на какое-то мгновение мелькнула безумная мысль, что пожалевшая цыгана барышня играет в ее игру с далеко идущими намерениями, но, похоже, она была о ней слишком высокого мнения.