Стрешнев окинул пылающим яростью взглядом Зимина и Катю.
— Что здесь происходит? — прошипел он. — Кретин, ты что, другого времени не нашел?
Вне себя от гнева, он наотмашь ударил секретаря по щеке. Тот вздрогнул, закрываясь руками, и неожиданно расплакался.
— Прекрати! — грубо заорал Стрешнев. — Распустил нюни, тряпка! Не уймешься, сейчас выкину на дорогу к чертовой матери, под копыта лошадям!
Катя, лежавшая в полурасстегнутой одежде, прикрыла глаза, чтобы не видеть его искаженного злобой лица, в котором уже не осталось ничего человеческого. Зимин покорно затих, но Стрешнев долго еще бесновался, изощряясь в крайне непристойной ругани. Досталось не только секретарю, но и баронессе с дочерью. От подробного описания всех способов насильственного сношения, которым он собирался подвергнуть Габриэлу и Оршолу, Катю едва не стошнило. Но показалось ли ей или в самом деле в голосе Стрешнева, когда он говорил об Оршоле, звучали чуть ли не мечтательные нотки давнего, неистового вожделения, а не одного лишь желания выплеснуть злобу через грязные слова?
— А ты, дрянь, — он потряс судорожно сжатым кулаком перед самым лицом зажмурившейся Кати, — благодари Бога, что рожа смазливая, иначе бы в кровь разбил! Ничего, ты меня еще попомнишь! Сразу трое на тебе ездить будут, так что света белого не взвидишь!
— О, сударь, — всхлипнул Зимин, — это моя вина, не ее! Прошу, не наказывайте смугляночку!
— Закрой рот! — взвился Стрешнев. — Убью, как собаку!
Но наконец буря негодования подошла к завершению. Отхлебнув немного белого вина, поспешно налитого ему Зиминым в бокал из дорожного набора, молодой человек забил в ноздри порцию табака, чихнул и успокоился. Налитое кровью лицо постепенно приобрело естественный оттенок легкой смуглости, из прекрасных, серо-голубых глаз ушло выражение бешеного безумия, черты разгладились, и только чувственные губы остались недовольно поджатыми.
Как ни странно, Зимин первым отважился нарушить воцарившуюся тишину, заговорив со своим суровым господином:
— Сильвестр Родионович, я осмелюсь спросить… сообщила ли баронесса что-нибудь утешительное?
— Нет, — после паузы буркнул Стрешнев, не глядя на него. — Бита карта. В тюрьме Таис, в Вышнем Волочке, за убийство. И когда успела, тварь, и от Буяна сбежать с деньгами, и нового полюбовника угробить?.. Так что, если и были при ней какие-то деньги, где их теперь найдешь… Все в полицейских карманах увязло!
— Что же баронесса, — обдумав услышанное, робко продолжил Зимин, — не сумела помочь своей бывшей воспитаннице?
— Ну, как видишь, ездила к ней и даже стряпчего наняла в деле разобраться, — угрюмо отозвался Стрешнев. — Только безнадежно там все, как я понял… В общем, если смуглянка твоя не приглянется Буяну, он меня прикончит.
— Да разве ж это ваша вина, Сильвестр Родионович? — отозвался Зимин, печально посмотрев на Катю. — С Таисьи спрос, не с вас!
— Поди скажи ему это, когда он меня четвертовать начнет, — горько усмехнулся Стрешнев. — Все, Игнат, кончен разговор, не трави душу…
В салоне наступила долгая тишина, и Катя прислушалась к звукам извне, пытаясь определить, следует ли за ними карета мадам Канижай, или же отстала. Иногда ей казалось, что слабое, едва слышное дребезжание почтового колокольчика прорывается сквозь грохот колес и стук лошадиных копыт, но было ли это на самом деле или лишь в ее воображении, — кто знает. Впрочем, раз Стрешнев, по его словам, едет в Тверь, баронессе с ним по пути, так что она волей-неволей должна следовать той же дорогой.
Вспомнив о Габриэле, Катя вновь углубилась в подробности услышанного давеча разговора. Разговор этот и вправду казался очень странным, если призадуматься. Стрешнев по его внешнему виду и манерам выглядел отнюдь не провинциалом, следовательно, он вращается в том же кругу, что и баронесса, и они достаточно коротко знакомы. Даже если Стрешнев ведет двойную жизнь, скрывая от света свои темные дела, то откуда баронесса так много знает о нем? Будь она дамой с безупречной репутацией, она ни секунды лишней не задержалась бы с ним рядом…
Но, как бы то ни было, сейчас Катя была бы счастлива оказаться в обществе этой загадочной и непредсказуемой женщины, лишь бы подальше от Стрешнева. Ее ум лихорадочно работал, пытаясь отыскать способ спастись. Лицо Зимина, с распухшим носом, маячило перед ней, и Катя неожиданно всерьез задумалась. В этом опасном дуэте Зимин явно был ненадежным звеном, на которое можно попытаться надавить, чтобы порвать сковывающие ее цепи. Он труслив, малодушен, не слишком умен и, — самое главное, — незлобив и расположен к ней. Если ей удастся остаться с ним наедине, она может попытаться обмануть его и бежать.