— Я никогда такого не скажу и другим не позволю, — заверила Оршола. — Ты сыграла свою роль блестяще!
— Тем, что не путалась под ногами, — добродушно усмехнулась Габриэла. — И что же было дальше?
— А дальше, когда я вышла из кареты на почтовом дворе, то увидела, что один из гайдуков Стрешнева сунулся в карету, а потом вышел, держа в руках крестик на черном шелковом шнурке, который тут же начал демонстрировать своему приятелю. И вот этот крестик меня окончательно убедил. Я отчетливо помнила, мадемуазель Катерина, что точно такой же шнурок с крестиком висел у вас на шее.
Катя покачала головой:
— Вот значит как… стало быть, не зазря крестик пропал. Выручил меня. И тогда вы послали записку Стрешневу?
— Да, именно так. Мне нужно было удалить его от кареты, чтобы без помех проверить, кто же там. Он поверил, что я хочу увидеться с ним, а все остальное вы знаете.
— Мадемуазель Оршола, — с чувством сказала Катя, глядя на венгерку, — вы не только самая замечательная, мужественная и великодушная девушка, из всех, кого я знаю, но и самая умная!
— Да будет вам, — усмехнулась та. — Я очень рада, что сумела помочь вам и довольно дифирамбов, хорошо? Не люблю громких слов.
Историю же своих злоключений Катя рассказала баронессе и ее дочери еще во время болезни. Она видела, что Оршоле нелегко слушать рассказ о чудовищной жестокости Стрешнева, но в память о несчастном отце Адриане не смягчила ни единого слова. Об Анне она тоже упомянула, но лишь вскользь. Каждый раз, когда кукольное личико несостоявшейся покойницы всплывало в памяти, ей становилось не по себе.
Что ждет эту девушку? Судя по всему, она сбежала из дома, чтобы тайно обвенчаться со Стрешневым, а для него оказалась лишь очередной жертвой, которую тот подло завлек в западню. И хотя она казалась нежной и прекрасной, как ангел, Катя поняла, что беды «мертвой невесты» не вызывают в ней ни малейшего сочувствия. Настойчивая мысль, что ей еще придется столкнуться с этой девушкой на узкой тропинке, не выходила из головы…
Было уже совсем темно, когда через Петербургскую заставу они въехали в Москву. До Моховой улицы, на которой был расположен особняк князя Шехонского, было не так далеко. Катя жадно смотрела в окно, но тусклый свет масляных фонарей, едва освещал улицы.
— Как же давно вы не были в Москве, княжна? — полюбопытствовала Габриэла.
Катя немного смутилась:
— Должно быть, лет семь или восемь, я точно не помню.
— Так давно! — переглянувшись с дочерью, Габриэла покачала головой. — Ну что ж, я надеюсь, вы освоитесь очень быстро. Я уже говорила вам, что вся Москва будет у ваших ног, и повторю это еще раз. Не сомневайтесь, мадемуазель Катерина, так и будет.
— Спасибо, мадам! — улыбнулась Катя. — Спасибо за доброе мнение обо мне.
Карета скользнула вдоль чугунной решетки, что отделяла от улицы стоявший в глубине двора двухэтажный особняк, и остановилась. Фасад дома, с портиком, опиравшимся на ряд стройных колонн, сиял многочисленными огнями.
— О, он здесь! — воскликнула Катя, узнав родительский дом, словно он мог куда-то исчезнуть с лица земли. — Слава Богу! Ну что ж, будем прощаться…
Она протянула руку сидевшей напротив венгерской барышне, и та, мгновение помедлив, сжала ее ладонь в крепком рукопожатии.
— Я хотела сказать, мадемуазель Оршола, что мое предложение дружбы остается в силе, и если вы только захотите… вы знаете, где искать меня.
— Благодарю, — коротко отозвалась девушка. — Я искренне желаю вам счастья, мадемуазель Катерина, и поменьше разочарований.
Катя повернулась к Габриэле.
— Похоже, в доме прием, — сказала та, отвернувшись от окна. — Дитя мое, я провожу вас до ворот, но будьте так добры, накиньте капюшон плаща пониже на лицо, и не показывайтесь никому, кроме домашних, хорошо?
— Но почему, мадам? — удивилась Катя.
— Мадемуазель Катерина, — опередив мать, спокойно произнесла Оршола, — пожалуйста, сделайте, как вам говорят, и не задавайте лишних вопросов.
— Хорошо, — недоуменно пожав плечами, Катя запахнула плащ и надвинула капюшон.
Гайдук опустил подножку. Катя выпорхнула из кареты и обернулась к мадам Канижай, вышедшей за нею следом.
— Я буду очень скучать по вас, княжна, — сказала та.
— И я, мадам, — искренне ответила девушка, и с улыбкой добавила: — Вы позволите поцеловать вас?
Габриэла обняла Катю и расцеловала в обе щеки чисто по-русски.
В эту секунду одно из окон в доме с треском распахнулось, послышался пьяный хохот и неизвестный предмет, вылетев из окна, вдребезги разбился о камни подъездной дорожки. Катя и Габриэла вздрогнули, всматриваясь за ворота. В свете фонаря на дорожке блестели осколки зеленого, похоже, бутылочного стекла.