Умывшись, Катя вынула шпильки из волос, распустила тяжелую, черную гриву и нырнула в постель. Оказавшись на умопомрачительно-мягкой перине, укрытой свежей простыней, под теплым одеялом, хранившим слабый аромат лаванды, она издала стон наслаждения.
— Ах, Екатерина Юрьевна, устала, ясочка моя, — тихонько рассмеялась Груня. — Снов вам сладких, да чтоб жених на новом месте приснился. Да только крючок-то накиньте, барышня. Не ровен час забредет сюда кто-нибудь.
Тяжело вздохнув, Катя снова поднялась и позевывая, заперла дверь за ушедшей горничной. Погасив свечи, вернулась в постель, повернулась, удобнее устраиваясь в пуховом облаке.
«А Сашка стал совсем взрослым, — сонно подумалось ей. — И нет ему до меня никакого дела, даже не спросил, как я в Москве оказалась… А этот светленький, Бахмет… наверно, тот самый Миша Бахметьев, о котором он мне рассказывал прошлым летом в деревне. Лучший друг… Язвительный парень, но… красивый, пожалуй…»
Она прикрыла веки, и в ушах, словно сам собой, прозвучал насмешливый голос белокурого красавчика: «Прости, Шехонской, но я случайно видел, в чьей карете пожаловала сюда эта сестричка».
Катя рывком села на постели и запустив пальцы в копну распущенных волос, мрачно уставилась в темноту. «Это самая известная в Москве сводня и содержательница борделя», — вспомнила она сказанные Сашей слова. Черт возьми, от всего этого можно было просто сойти с ума!
Габриэла — сводня? Это невозможно. Все в ней сопротивлялось этому известию, не в силах принять его на веру. Она знала великодушие и отзывчивость этой женщины, помнила о ее презрении к Стрешневу. Разве презирала бы она его так глубоко, если бы сама занималась подобными делами? Нет, здесь что-то не так, и при первой же возможности она постарается выяснить это.
Но с другой стороны, подумала Катя, задумчиво покусывая ноготь, как иначе объяснить все странности, удивлявшие ее с самого начала? Слишком свободные, без налета светской сдержанности и благопристойности, речи ее и Оршолы, осведомленность о темных делах Стрешнева, упоминание о какой-то подозрительной воспитаннице, которая оказалась убийцей и воровкой…
А загадочные слова Оршолы, сказанные сегодня на постоялом дворе? «Не дай вам Бог дружить с такой, как я». Как же иначе расценить их? Только как скрытый намек, что они принадлежат к разным мирам и общего между ними быть не может.
Но потом память отдала последнее воспоминание, и на душе потеплело. Габриэла попросила Катю закрыть лицо капюшоном, прежде чем выйти из кареты. Заботилась о том, чтобы никто из посторонних не узнал, «в чьей карете приехала в родительский дом княжна Шехонская». Ее репутация, даст Бог, не пострадает. Но привычный порядок вещей в ее голове рушился на глазах… Какой же была эта женщина на самом деле?
Впрочем, что толку думать об этом, их пути навсегда разошлись. Но как невыносимо горько осознавать это…
Катя завернулась в теплое одеяло, и стараясь не слушать пьяные вопли гвардейцев, закрыла глаза. Вскоре сон одолел ее, но сновидения вовсе не были безмятежны. Все, как в последние ночи — сорвавшаяся с моста карета, ржание обезумевших лошадей, несущая смерть вода… и сильные, смуглые руки Драгомира, подхватившие ее в последний миг…
От сна ее пробудил настойчивый стук в дверь. Чувствуя, как отчаянно колотится в груди сердце, Катя подняла голову с подушки, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи.
Стук повторился, и сев в постели, полусонная девушка неуверенно спросила:
— Кто там?
— Мадемуазель, — оживились за дверью, и Катя с досадой поморщилась, узнав голос пылкого Бухвостова. — Мадемуазель, откройте. Я хочу говорить с вами…
Он упрямо скребся в дверь и, судя по голосу, вряд ли был более трезв, чем несколько часов назад. Тяжело вздохнув, Катя холодно и решительно отозвалась:
— Подите вон, сударь. Вы мешаете мне спать.
Полагая, что инцидент исчерпан, она спокойно улеглась и закрыла глаза, но Бухвостов не отступил.
— Откройте, мадемуазель, — бормотал он, упорно стуча. — Вы так прекрасны… Я хочу видеть вас.
Катя уселась на постели, не без опасения глядя на дрожащую под его напором дверь. Чего доброго, этот дурак сейчас высадит ее, и чем кончится его вторжение, даже страшно представить. Она встала, надела поверх сорочки оставленное Груней утреннее платье и зажгла свечу от пламени печи.
— Мадемуазель! — Бухвостов, окончательно потеряв терпение, начал изо всех сил дубасить в дверь кулаками. — Откройте! Я хочу вас сию минуту!