Девушка иронически посмотрела на тетку:
— Акулинушка, тебе напомнить, сколько времени прошло с тех пор, как казнили Пугачева? Это было зимой прошлого года. Полтора года прошло!
— Да хоть три, — вспылила Акулина. — Что с того? О тебе же думали, тебя берегли. Пуганая ворона куста боится. Кто знает, какая еще напасть свалится… Нашли бы тебе жениха, тогда бы и привезли в Москву.
— В общем, нет смысла разговаривать, как я вижу, — холодно сказала Катя, поднимаясь на ноги. — Я всегда думала, что ты на моей стороне, но, похоже, я ошибалась.
— Катерина, подожди, — Акулина удержала племянницу за руку и заставила снова сесть. — Рано старую тетку со счетов снимаешь. Ты еще совсем дитя неразумное, не понимаешь, что на твоей стороне я всегда буду, только на твоей. Что бы ни случилось, как бы ты ни поступила…
Акулина говорила скороговоркой, сурово, даже сердито. Катя, все еще не без обиды покосилась на нее. В шестнадцать лет не так легко понять, что правы могут быть двое. И что заставлять человека делать выбор между двумя близкими ему людьми, каждый из которых по-своему прав, — попросту жестоко. Жизнь часто бывает щедра на подобные дилеммы… И принимая это трудное решение, лучше забыть о чувстве справедливости, здесь абсолютно бесполезном. И руководствоваться одним лишь милосердием. Кто более беззащитен, кто лишен возможности решать свою судьбу, — тот и прав…
На следующий день праздновали Покров. Отстояв праздничную службу в церкви святого Георгия на Красной Горке, Катя и Акулина не ушли из храма. Отделившись от тетушки, погрузившейся в молитву, Катя некоторое время наблюдала за пресвитером, окруженным прихожанами. Среди них было множество молодежи: церковь считалась университетской, и Катя то и дело ловила на себе заинтересованные взгляды студентов. Похоже, эти бесшабашные молодые люди совсем не имели страха Божьего, и ни святость места, ни серьезный вид молоденькой богомолки с убийственно-прекрасными черными глазами, их не смущали.
Но наконец толпа рассеялась и Катя, немного робея, приблизилась к священнику. Она держала в руках помянник, который несколькими минутами раньше уже хотела было отдать дьячку, но передумала.
Священник (со слов Акулины Катя знала, что имя его — отец Серафим), рослый мужчина лет тридцати, с широким, рябым лицом и ясными серыми глазами, кивнул ей со сдержанной улыбкой, принимая помянник в огромную, мозолистую лапищу.
— Я бы хотела заказать сорокоуст, отец Серафим, — негромко сказала Катя, избегая смотреть в его изувеченное оспой лицо.
Пресвитер открыл книжечку и пробежал глазами четыре старательно выведенных имени: «новопреставленного Аникея, новопреставленного Степана, новопреставленного иерея Адриана, новопреставленного Платона». Слегка приподнял брови.
— Хорошо, дочь моя, — произнес он. И, помолчав, прибавил: — Лицо ваше мне незнакомо. Похоже, вы здесь впервые?
— Я много лет не была в Москве, но в детстве бывала в этом храме. Я дочь князя Шехонского, — сочла нужным пояснить Катя.
— Георгия? — уточнил пресвитер, произнося имя Катиного отца так, как оно было записано в святцах. — Рад, что вы наконец соединились со своей семьей, княжна. Знаю вашу почтенную матушку, княгиню Софью и брата Александра, тетушку вашу Акулину, — он бросил взгляд на стоявшую в отдалении Акулину Никодимовну. — А вот с отцом вашим мало знаком, он Божью обитель не посещает.
Катя слегка покраснела.
— Да, это верно. Мой отец неверующий… — эти слова дались ей с трудом.
— Вашей вины в том нет, — мягко сказал отец Серафим. — Возможно, когда-нибудь мы еще вернемся к этому разговору… — он снова раскрыл маленькие странички помянника, многозначительно помолчал. — А о здравии вознести молитвы вам не за кого?
Нельзя сказать, что в его голосе звучал упрек, но Катя невольно потупилась:
— Простите, батюшка, я об этом не подумала…
Отец Серафим успокаивающе качнул головой, так что рассыпались тяжелые волны темных волос:
— Ну что ж, бывает и так. Иные заботы вас тяготят, как я вижу. Но все-таки не забывайте о тех, кто с вами рядом. Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного, помните об этом.
Катя не ответила, борясь с охватившим ее внезапно раздражением. Она пришла в церковь для того, чтобы успокоить душу, а не выслушивать наставления. В самом деле, отца с его неверием можно понять!
Словно не замечая ее нервозности, отец Серафим прочел вслух написанные в помяннике строчки: