По-видимому, мысль взять канделябр из гостиной ему в голову не приходила. Внезапно из парадной залы послышался оглушительный хохот: Александр и Щербатов все громче смеялись над незадачливым другом и тот, услышав этот издевательский смех, воспрянул духом и рванулся на поиски.
Катя ничего этого не слышала. Прислонившись щекой к стене, еще хранившей, казалось, тепло тела Бахмета, она потрясенно прислушивалась к себе.
«Я люблю его. Я не знала, что так бывает… Миша, славный мой… Только бы быть с тобой рядом. Мой червонный валет, мой Бог, мой любимый…»
[1] Пара карт в игре.
Глава 10. Князь и княгиня Шехонские
Выйдя из дверей церкви Святого Георгия, Катя задержалась на ступеньках, ожидая, когда Акулина расправит складки своего просторного плаща.
День был холодный, ветреный. Время от времени мелкий дождик начинал сыпать со свинцово-серого неба, вызывая единственное желание: устроиться возле натопленного камина с чашкой горячего чаю и наслаждаться теплом и покоем под завывание ветра и стук дождевых капель по мокрому стеклу…
— Ну что, Катенька, полегчало на душе после исповеди? — осведомилась наконец Акулина, осторожно сходя по залитым водой ступеням.
— Не полегчало.
Услышав эти слова и мрачный тон, каким они были произнесены, тетка не без удивления оглянулась на племянницу:
— Что так? Неужели епитимья настолько тяжела?
Катя покачала головой:
— Лучше не спрашивай.
Говорить сейчас о епитимье, возложенной на нее отцом Серафимом после исповеди, Кате не хотелось. Все было ей по силам: и строгий пост, и длительные каждодневные молитвы, но главное, что потребовал от нее пресвитер, чтобы окончательно укрепить врачевание духовное, было суровее самого сурового наказания. В сто раз лучше быть осужденной молиться на паперти, словно душегуб, не имея права войти в храм Господень, или получить длительное отлучение от причастия, но выполнить то, что назначил ей отец Серафим?!..
…Она снова увидела перед собой изуродованное оспой спокойное лицо священника, и в голове прозвучал его звучный низкий голос:
— Раба Божия Анна, о которой вы упомянули в своей исповеди, находится в большой беде. Вам следует предпринять шаги, чтобы разыскать родных этой девицы и принести им весть о ее участи. А так же, если это окажется возможным, и помочь им найти ее.
Катя в ошеломлении смотрела на отца Серафима.
— Отче, — с мольбой сказала она, — я прошу вас, не требуйте этого от меня! Я понимаю, что это мой долг христианский — поступить так, как говорите вы, но я не могу! Первая встреча с этой девушкой не принесла мне ничего, кроме бед и страданий, я лишь чудом осталась жива и не опозорена! Что же, кроме новых бед, может принести мне еще одна встреча?
— Все в воле Божьей, дочь моя, — возразил пресвитер. — Я не могу требовать от вас исполнения епитимьи, это дело доброй воли кающегося. Но о каком же раскаянии может идти речь, если вы не хотите совершить одно доброе дело в возмещение многих, очень тяжких грехов?
Катя вскинула голову, вперив взгляд в его лицо, на котором ясно читался упрек, и несколько мгновений молчала.
— Хорошо, отче. Я подчиняюсь вашему требованию. Хочу только напомнить, что я девица и не могу свободно располагать собой, если это расходится с желанием моих родителей. Что если они запретят мне?
Отец Серафим покачал головой:
— Вы сделаете то, что сможете, дочь моя. Я не вправе налагать на вас непосильную епитимью. И не бойтесь зла, которое, быть может, принесет вам эта жертва. Доверьтесь Господу, его милости и всемогуществу. Другого пути очиститься от греха не существует…
…Он был прав. Она должна принести эту жертву, чтобы Господь поверил в ее раскаяние. Но насколько искренней может быть эта жертва? И не присоединится ли она к стану фарисеев, уверенных, что пробили себе дорогу в райские кущи наружным благочестием, хотя душа осталась черства и пуста, словно скорлупа гнилого ореха?..
Машинально отвечая что-то односложное на расспросы Акулины, Катя шла вслед за ней по церковному двору, направляясь к воротам. Но когда лакей распахнул перед ними дверцу экипажа, Катя внезапно застыла при виде высокого черноволосого мужчины в войлочной шляпе и длиннополом синем кафтане, который быстрым шагом шел по улице, удаляясь от них.
Она видела его только со спины, но сердце гулко застучало в груди, боясь и безумно желая поверить увиденному. Неужели Драгомир?
Забыв о тетке, которая, кряхтя, усаживалась в салон, Катя подхватила юбки и на глазах изумленных слуг помчалась по мокрой бревенчатой мостовой вслед за уходящим цыганом. Вслед ей раздался чей-то испуганный вскрик, но девушка не остановилась. Оскальзываясь и едва не толкая немногочисленных прохожих, которые спешили найти укрытие от внезапно усилившегося дождя, Катя бежала по улице, крича на ходу: