— Драгомир! Драгомир, стой же!
Наконец она ухватила цыгана за плечо, он обернулся, и Катя замерла. На нее смотрело чужое лицо, заросшее бородой чуть не до самых глаз. Рука, сжимавшая плечо незнакомца, бессильно упала.
— Обозналась, что ли, барышня? — рассмеялся цыган, оскалив в улыбке лошадиные зубы.
— Да, — выдохнула Катя, отступая на шаг. Сердце рухнуло вниз, словно брошенный с обрыва камень. — Прости…
— Да ничего, с меня не убудет… — незнакомец продолжал улыбаться, вприщур разглядывая девушку из-под широких полей шляпы, с которых стекали капли дождя. — А кого ищешь-то?
— Его зовут Драгомир, — сама не зная зачем, тихо ответила Катя. — Он из молдавских цыган, кажется… Я точно не знаю.
— Из молдавских? — пренебрежительно протянул цыган и выразительно сплюнул: — Тьфу ты… Рабское племя…
У Кати запоздало запылали щеки, — не от презрительных слов цыгана, смысла которых она не понимала, а от непристойности положения, в котором оказалась по собственной вине. Ей казалось, что все прохожие смотрят на нее, едва не прожигая взглядами. А что скажет Акулина?
Запыхавшаяся тетушка, которую сопровождал лакей, уже была рядом.
— Да уйди ты, черт проклятый! — замахнулась она на цыгана.
Тот засмеялся и пошел своей дорогой, оглядываясь на Катю.
— Ты что творишь, Катерина? — хватая племянницу за рукав, прошипела тетка. — Совсем стыд потеряла!
Девушка безропотно позволила Акулине увести себя. Капли дождя текли по ее лицу, смешиваясь со слезами. Она сама не знала, почему плачет, отчего так больно сердцу. Драгомир по-прежнему был далеко от нее. Неужели им никогда не суждено увидеться вновь?
Оказавшись в салоне кареты, которая двинулась в обратный путь, оцепеневшая Катя тупо слушала гневные слова, что без перерыва сыпались с уст Акулины:
— Ты вообще соображаешь, что делаешь? Это же Моховая, соседи кругом, а ты мчишься через всю улицу за каким-то бродягой! Что на тебя нашло?!
— Мне показалось, я его знаю, — дрогнувшим голосом выговорила Катя.
— И что с того?! Это все Улька твоя, чертова бестия, вечно цыган к дому приваживала и тебя с пути сбила! Ух, я ей все выскажу, пусть только приедет!
— Ульяна здесь ни при чем. Прости, Акулинушка, — всхлипнула Катя, вытирая слезы. — Я больше не буду. Может быть, обойдется, меня ведь здесь еще никто не знает.
— Твое счастье, что лакеи у нас не болтливые, — буркнула Акулина, постепенно успокаиваясь. — Юрий Александрович их в строгости держит. Пречистая Богородица, скорее бы уж тебя замуж отдать, может, хоть тогда ума наберешься и перестанешь семью позорить!
Замуж? Катя отвернулась к окну, которое заливали струи дождя, и ее губы дрогнули в невеселой улыбке. Знать бы еще, кого придется ей осчастливить. Она понимала, что Михаил едва ли покажется ее родителям достойной парой. Имя любимого отозвалось привычной волной нежности в душе, но Катя сразу же ощутила какую-то смутную вину.
До сих пор ей казалось, что она знает свое сердце. Но сегодня оно сыграло с ней очень злую шутку…
Распахнув двери перед Катей и Акулиной, улыбающийся дворецкий сообщил:
— Их сиятельства только что вернулись, барышня.
Родители?.. Катя обомлела. Все эти дни она готовилась к разговору с матерью, но сейчас, когда этот момент наступил, все нужные слова вылетели из головы.
— Пречистая Богородица, — прошептала Акулина, — что сейчас будет?
Катя метнула на нее взгляд исподлобья.
— Что будет, то и будет. А мой брат?.. — спросила она у дворецкого.
— Александр Юрьевич дома. Все собрались в кабинете, — почтительно сообщил дворецкий.
Бросив плащ на руки слуге, Катя решительно вошла в вестибюль и направилась к лестнице. Остановившись внизу, Акулина молча наблюдала за тем, как девушка поднимается по ступеням, потом перекрестилась, вполголоса шепча молитву.
Распахивая одну за другой двери парадной анфилады, Катя шла к кабинету, и еще не дойдя до него, услышала громкий голос матери:
— Вы понимаете, что теперь будет? Все насмарку, все! Все, чего я с таким трудом добилась! Саша, я надеюсь, у тебя хватило ума не извещать прабабушку?
— Хватило, — послышался в ответ угрюмый голос Александра. — Только, maman, мне совсем не нравится все это…
— Изволь молчать! — оборвал его голос матери. — Ты еще дитя неразумное и выгоды своей не понимаешь! Поэтому я буду решать за тебя!