Катя приблизилась к дверям кабинета. Дрогнувшей рукой ухватила ручку. И не стуча, распахнула створки.
Отец сидел в кресле, раскуривая сигару. Саша и мать стояли возле письменного стола, продолжая препираться, и мать замолкла на полуфразе, когда Катя появилась на пороге. Все трое уставились на нее.
— Bonjour, maman. Bonjour, papa, — старательно сложив губы в улыбку, Катя почтительно поклонилась.
— Солнышко мое! — бросив сигару в пепельницу, князь Юрий Александрович Шехонской поспешно поднялся и, приблизившись к дочери, с нежной улыбкой обнял за плечи. — Как же я рад видеть тебя! Молодец, что приехала.
Как изящен он был, как величествен и одновременно прост! И по-прежнему хорош собой, — годы совсем не портили его. Среднего роста, худощавый, но крепкий, как железо. Плечи, затянутые в бордовое сукно по-модному узкого кафтана, так широки и надежны. Правильные черты лица, обрамленного гривой седеющих черных волос, выразительные, темные, как крепкий чай, глаза и улыбка… сдержанная, как всегда, но удивительно теплая, и взгляд его неизменно теплеет, когда обращен к ней.
Катя порывисто прижалась к отцу. Она так любила его, что каждый знак внимания с его стороны воспринимался как дар Божий, захлестывая душу волной самых пылких чувств. Исходивший от него чуть уловимый запах коньячного перегара защекотал ноздри, но она не отстранилась, с готовностью принимая звонкие поцелуи в обе щеки.
Александр, стоя за спиной у матери, подал ей знак, приложив палец к губам. Катя напряглась. Она не должна о чем-то говорить? Но о чем именно?
— Красавица моя, — отец ласково погладил ее по волосам, любуясь дочерью. — Совсем взрослая стала.
— Извольте прекратить! — крикнула Софья Петровна. — Жорж, отлепитесь от нее наконец! И пусть она подойдет ко мне! Иди сюда, Катерина!
— Нет нужды так волноваться, — сухо заметил Юрий Александрович, отпуская дочь. — Поберегите нервы, дорогая.
Катя медленно приблизилась к матери, покорно поцеловала протянутую руку и, подняв глаза, мужественно встретила обвиняющий взгляд.
Княгиня Софья Шехонская была высокая, стройная женщина лет сорока, с некрасивым, чрезмерно удлиненным лицом, на котором светились беспокойным блеском огромные, невыразимо прекрасные, но, увы, нисколько не украшающие ее, ореховые глаза. Большой седловатый нос бы в едином стиле с тяжелым, не по-женски массивным подбородком; бледные губы — правильной, изящной лепки, но присущая им безвольная гримаса то и дело придавала лицу выражение какой-то жалкой, почти карикатурной нелепости.
— А теперь, — приказала княгиня, усаживаясь в кресло, — рассказывай, как ты посмела ослушаться меня!
Но едва Катя открыла рот, ее перебил Александр:
— Maman, это я разрешил Кате приехать.
— Ты?! — круто развернувшись, Софья Петровна ошеломленно уставилась на сына. — Ты?! — она без сил откинулась на спинку кресла. — Да как же такое могло прийти тебе в голову?
— Ну так вот… пришло, — пробурчал Александр.
Катя с благодарностью посмотрела на брата. Однако, это так похоже на него: не предупредить ни о чем заранее! Впрочем, скорее всего, он и не задумывался об этом до последней минуты.
— Вот значит как, — выдохнула мать. — У вас заговор против меня. Ох, и дурак же ты, Саша! Зачем ты сделал это? — закричала она.
По лицу Александра ясно было видно, что он сдерживается из последних сил, чтобы тоже не сорваться на крик. Но все же он ответил почти спокойно:
— Я сделал то, что считал нужным, maman. Кате уже шестнадцать лет. Ей давно пора выйти в свет и найти себе мужа.
— Я могла бы найти ей мужа и не привозя ее сюда! Что если она опять заболеет? Об этом ты подумал?
Александр исподлобья посмотрел на мать.
— Подумал, да. И еще кое о чем подумал. Я не стану сейчас говорить об этом, вы и без того знаете мое мнение.
Катя устало прислонилась к краешку стола, наблюдая за отцом. Неужели он ничего не скажет в ее защиту? Юрий Александрович, снова устроившись в кресле, молча курил свою сигару и в разговор не вмешивался. Вертикальная морщинка, идущая от переносицы к высокому лбу, обозначилась резче, словно он напряженно думал о чем-то, и пальцы, подносившие сигару ко рту, казалось, двигались совершенно механически.
— Значит так, — Софья Петровна резко поднялась на ноги и повернулась к дочери. — Все еще можно поправить. Ты немедленно отправишься назад в Вольногорское. Акулина будет сопровождать тебя.
— Что? — Катя отпрянула. — Maman, прошу вас!
Вот и произошло то, чего она так боялась. Maman отказывается принять ее в доме, и один Бог знает почему. Неужели ей и вправду придется вернуться в деревню? Она с надеждой посмотрела на отца и брата, но те молчали. На Сашином лице ясно читались злость и растерянность, а вот о чем думал отец, понять было невозможно.