Так что, совсем не факт неосведомленности Сашиных друзей тревожил Катю. Неожиданная мысль зазубренной иглой вонзилась в мозг. Не в том ли истинная причина запрета, что брат по своей простоте мог сболтнуть что-нибудь лишнее, например, что она вовсе не больна?
Катя похолодела. Этого не может быть. Просто не может. Отец сказал правду, он не мог солгать ей. Какая выгода была матери в том, чтобы все окружающие считали ее дочь безнадежно больной? Это просто нелепость!
И чтобы сохранить хоть немного душевного спокойствия, ей лучше отбросить все эти подозрения. Забот хватает и без того, чтобы еще копаться в мозгах maman, где, несомненно, сам черт ногу сломит. И одна из этих забот — мертвая невеста, чей призрак вновь вызван к жизни благодаря вмешательству отца Серафима.
[1] В России в те времена предпочитали называть Стамбул его прежним именем, — Константинополь или даже Царьград.
[2] Крепость Османской империи на Днестре, взятая русскими войсками в 1770 году, в ходе русско-турецкой войны 1768–1774 гг.
Тем же вечером, когда отец отбыл в Английский Клуб, maman предавалась меланхолии в своем будуаре, а Саша отдавал всего себя службе, Катя решила присоединиться к Акулине, занятой вышиванием в своей комнате. Некоторое время она наблюдала за тетушкой, прилежно склонявшейся над пяльцами, и наконец заговорила.
— Акулинушка, — начала Катя, — скажи, ты ведь, наверное, многих знаешь в Москве?
— Да уж немало. А что за нужда у тебя, Катенька?
— Да как сказать… — Катя пожала плечами. — Об одном человеке нужно сведения собрать.
— Ой, — опустив пяльцы, Акулина лукаво посмотрела на девушку, — неужто какой-то кавалер так скоро в глазок тебе впал?
Интерес Акулины был вполне объясним: имя Михаила в их беседах пока еще не всплывало, хотя Катя и планировала со временем посвятить тетку в свою сердечную тайну. Но, разумеется, не сейчас, когда на ней висит, словно долговая расписка, эта епитимья… Едва не покраснев, Катя поспешно покачала головой:
— Да нет, что ты, совсем не в этом дело! Мне о девице одной разузнать нужно.
— О девице? — не без разочарования отозвалась Акулина. — А что за девица? Ну, спрашивай, раз надобно. Чем сумею — помогу.
Катя уселась напротив тетушки, откидывая со лба непослушную прядь волос, собралась с мыслями.
— Скажи, есть ли среди твоих знакомых молодая барышня по имени Анна, с которой в последнее время произошло что-нибудь странное?
— Хм. Анна, говоришь? — Акулина наморщила лоб, припоминая. — Да у нас, кажись, все Анны в возрасте твоей maman, никак не моложе. Барышень и нету вроде с таким именем. Если только перестарок, но ведь ты говоришь — молодая? В каких летах-то, Катенька?
— Лет четырнадцати-пятнадцати, я думаю, — отозвалась Катя и спохватилась: — Так ведь я могу тебе ее наружность обрисовать!
— Ну-ка, ну-ка, — поощрила Акулина, еще не зная сути дела, но уже заинтригованная.
— Среднего роста, тоненькая такая, — начала Катя, — личико белое, красивое, глаза голубые и волосы светлые, как лен…
— Анна, светловолосая, — задумчиво повторила Акулина.
Катя ждала, затаив дыхание, но после минуты напряженных размышлений, Акулина сокрушенно покачала головой:
— Нет, Катенька, что-то не припомню такой девицы… Хотя, — внезапно встрепенулась она, — постой: барона Строганова внучка — как раз Анна. Только она постарше будет, ей, пожалуй что, осьмнадцатый пошел. Правда, смотрится она совсем отроковицей, никак ей не дашь ее летов.
— А как выглядит она? — жадно спросила Катя.
Акулина закатила глаза, вспоминая:
— А так и выглядит, душа моя, как ты обрисовала. Беленькая, как херувим Господень, очи лазоревые… Врать не стану, хороша барышня. Я почему ее не тотчас вспомнила? Маменька-то, да папенька твои с той новой знатью не якшаются, вот и Анну я не коротко знаю.
— Ну разумеется, — хмыкнула Катя, — я скорее удивилась бы, если б maman сочла ровней для себя это семейство, которое только при Петре Алексеевиче[1] в дворянское достоинство и возвели.
— Так понятное дело, Катенька, у нас тут не Петербург, а Москва все-таки! — придирчиво разглядывая вышитый лепесток, проронила тетка.
— И кичиться принято не умом и заслугами перед отечеством, а происхождением от Рюрика, — не без иронии заметила девушка. — Впрочем, Бог с ними. А где она сейчас, эта Анна?
— Ну, где! Дома, должно быть.
— Акулинушка, а ты не можешь узнать это поточнее как-нибудь? Очень нужно! — Катя молитвенно сложила руки перед грудью.