В один из этих дней, к радости Кати, в дом Шехонских приехала с кратким визитом княгиня Гагарина. С собою Дарья Аполлинарьевна привезла свою золовку, младшую сестру мужа, недавнюю воспитанницу Смольного монастыря. Княжну Гагарину звали Евгенией, и Катя, когда их представили друг другу, подумала, что это строгое имя, отдающее монастырской кельей, совсем не подходит такой яркой девушке.
— А как вас называют друзья? — полюбопытствовала Катя, стараясь разговорить княжну, которая была не слишком многословна. — Эжени?
— Женни, — улыбнулась Евгения. — В детстве меня так называла моя бонна, немка. С тех пор так и повелось.
— Очень красиво! — оценила Катя. — И идет вам.
Ласковое «Женни» и в самом деле очень шло к нежному облику княжны. Среднего роста, чуть-чуть пухленькая, она казалась очень милой и женственной, движения ее были полны непринужденного изящества. А ко всему прочему у Женни Гагариной были чудесные золотисто-каштановые волосы, сияющие глаза цвета морской воды, чуть вздернутый носик и маленький рот в форме купидонова лука. И кожа выглядела такой бархатистой и свежей, что так и тянуло ущипнуть за розовую щечку…
Похоже, Дарья Аполлинарьевна была бы рада, если бы они подружились, подумала Катя, продолжая разговаривать с Женни. У нее самой эта перспектива тоже не вызывала возражений. При Катиной общительности ей трудно было обходиться без подруг, а новая знакомая производила очень приятное впечатление. Она держалась просто, была явно неглупа и проявляла к молодой хозяйке дома пусть и сдержанный, но вполне искренний интерес.
В эти дни во всех салонах обсуждали главным образом недавнюю женитьбу сына императрицы, цесаревича Павла, на принцессе Софии Доротее Вюртембергской, — отныне великой княгине Марии Федоровне. А в доме Шехонских подробности этого события можно было узнать из первых рук: родители Кати провели сентябрь в Петербурге, были приняты при дворе и собственными глазами наблюдали свадебные празднества.
— Их высочества производят впечатление очень счастливой пары, — сказала maman. — Великая княгиня просто обворожительна!
— И ко всему прочему, — откликнулся отец, с невинным видом глядя на свою жену, — видно, что у нее очень мягкий и покладистый характер. Надеюсь, что его высочество будет счастлив в этом браке.
— Да-да, все говорят, что Павел Петрович влюблен без памяти, — вздохнула тетушка Акулина. — Пусть Господь даст их высочествам безоблачное счастье, которое они заслуживают!
Хозяева дома и княжна Женни единодушно присоединились к этому пожеланию. Кате вспомнилась великая княгиня Наталья Алексеевна, первая жена цесаревича, недавно умершая в родах. Всего три месяца траура, — ничтожные три месяца! — которые Павел Петрович носил по горячо любимой им прежде супруге, говорили сами за себя…
Перед глазами Кати встало озаренное любимой, насмешливой улыбкой лицо Бахмета, и сердце дрогнуло. Как долго он хранил бы ей верность, если бы смерть разлучила их до срока? И способны ли мужчины вообще хранить верность тем, кто уходит с глаз, не напоминая больше о себе?..
В эту секунду княгиня Гагарина, точно прочитав ее недавние мысли, серьезно изрекла:
— Увы, постоянство не входит в число добродетелей Павла Петровича. Прискорбно для будущего монарха, не так ли? Но я тоже искренне надеюсь, что любовь его высочества к молодой супруге будет более долгой, чем та, что он питал к несчастной Наталье Алексеевне, упокой Господи ее душу! — и она благочестиво перекрестилась.
Катя с любопытством уставилась на княгиню, а сидевшая рядом Женни порозовела и мучительно зажмурилась, словно от стыда за глупость невестки. На несколько мгновений в гостиной воцарилась неловкая пауза, которую затем прервал спокойный голос князя Шехонского:
— Да будет так, Дарья Аполлинарьевна.
Он улыбнулся княгине Комете, запоздало смутившейся своих неосторожных слов. Улыбнулся с такой нежностью, что Катя невольно потупилась. Но хмурый взгляд maman, брошенный вскользь на мужа и гостью, перехватить успела. И к собственному стыду, ощутила в глубине сердца всплеск какого-то пакостного злорадства.
Тему разговора поспешно переменили. Кате подумалось, что свое мнение о непостоянстве цесаревича, княгине стоило бы высказывать лишь в тесном семейном кругу. Но, похоже, никого, кроме нее и Женни, невинное злословие Дарьи Аполлинарьевны особо не впечатлило, должно быть, Шехонские к ее выходкам давно привыкли.
Наконец заговорили о предстоящем у Гагариных бале. И Дарья Аполлинарьевна, узнав, что Кате необходимы уроки танцев, тут же посоветовала лучшего в Москве maestro di ballo[1], Антонио Ринальди, который был учителем двух ее дочерей.