Внешне он тоже был достаточно своеобразен: высокий, тонкий и гибкий, как плеть, с надменной осанкой и бескровным, продолговатым лицом типичного аристократа. Волосы очень светлые, почти белые, взгляд серо-голубых глаз холоден и задумчив. Костюм и прическа его всегда была безупречны, кольца, украшавшие длинные, изящные пальцы, не по-московски строгого вкуса, трость — верх совершенства. А великолепные часы, которые он, как и всякий петиметр, носил с собой не менее трех штук одновременно, едва ли не каждый раз были новые.
Катю это явное стремление Щербатова преподнести себя как можно более эффектно, поражая присутствующих подчеркнутым аристократизмом своей наружности, всегда забавляло, вызывая желание поддразнивать Илью, что она и делала без малейших угрызений совести. К примеру, спрашивала, где он покупает изумительную пудру, которая так благородно оттеняет цвет его лица, чрезмерно восхищалась формой его тщательно отполированных ногтей или манерой говорить по-русски, нарочито растягивая слова.
Илья эти подколки воспринимал с царственной снисходительностью, никак не показывая, что они задевают его самолюбие и, как ни странно, похоже, все ближе прикипал к Кате душой. Впрочем, и она чувствовала, что постепенно привязывается к юному князю, — разумеется, чисто по-дружески.
Одним словом, в скором времени Катя и Щербатов ощущали полную непринужденность в обществе друг друга и иногда, когда внимание тетушки Акулины ослабевало, оставляли излишнюю церемонность, называя друг друга только по именам.
— Катрин, — сказал Илья в один из таких дней, когда они стояли у окна гостиной в тишине, что прерывалась лишь тихим стуком самшитовых спиц и бормотанием тетушки Акулины, шепотом считающей петли на диване, — я могу быть с вами совершенно откровенным?
Катя чуть заметно напряглась, но справившись с собой, окинула Щербатова не лишенным иронии взглядом:
— Ну что ж, Эли, попробуйте.
— Я не хотел бы напоминать вам о нашей первой встрече, когда я и мои друзья повели себя так постыдно по отношению к вам, — заливаясь легким румянцем, тихо начал он. — Но с тех самых пор я постоянно думаю о вас. Вы девушка совершенно исключительная, я таких никогда не встречал и, надо думать, не встречу. Вы такая искренняя, живая, остроумная, и обаянию, которое исходит от вас, противиться просто невозможно. Но даже не в этом дело. Вы еще и умны, Катрин, я понял это сразу, и наше общение только подтвердило мое мнение о ваших исключительных достоинствах.
— Сколько красивых слов, — Катя не сдержала улыбки, и восхитительные ямочки появились на ее щеках. — Но ближе к делу, прошу вас.
— Ближе к делу, да… и именно потому, что вы такая, как есть, мне трудно понять и смириться с тем, что ваши вкусы ничем не отличаются от вкусов всех остальных юных барышень.
Катя нервно переплела дрогнувшие пальцы.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду Бахмета, — невозмутимо пояснил Илья. — Он мой друг и я не скажу о нем ни единого дурного слова, но в нашем окружении нет ни одной женщины, которая не покорилась бы ему, когда он этого по-настоящему хотел. А есть такие, что отдают ему свои сердца и без малейших усилий с его стороны. Я их не осуждаю, что с них взять, но мне казалось, что такая исключительная девушка, как вы, просто не может быть одной из многих, кого Михаилу так легко будет добиться.
Катя помолчала. Прямота Ильи ее не столько задела, сколько обескуражила. Они почти никогда не говорили о Бахмете, и теперь она чувствовала растерянность оттого, что ее новый друг оказался так проницателен. Неужели и для Бухвостова с Аргамаковым тоже оказалось достаточно сцены за ломберным столом, чтобы понять, что она неравнодушна к их общему другу? Это что же получается: у нее все написано на лице?
— Ну что ж, благодарю вас за высокое мнение обо мне, — усмехнулась она, — хотя, надо сказать, что начали вы за здравие, а кончили за упокой. Что вам ответить…
— Прежде всего, — вставил Илья, — я знаю, что не имею права спрашивать вас об этом, но если мы друзья… Развейте мои сомнения или подтвердите, прошу вас, Катрин.
— Ах, значит, вы все-таки не уверены?
— Как я могу быть уверен? — юноша взглянул на нее и, снова опустив глаза, пожал плечами. — Я могу лишь догадываться. Но, видит Бог, я очень хотел бы проникнуть в тайны вашего сердца.