— Застопила в курских степях, — пояснил Рисовальник. — По вредности своей исключительная Бацилла. С большой буквы.
— Отдзынь! достал уже, — отреагировала девица, добавила вполголоса пару матюгов, уползла в палатку и закинула полог.
— Я ж сказал — бацилла. Повезет какому-то дураку, — сказал он громко в сторону палатки.
Мы сделали понимающие лица.
— У вас, надо заметить, взаимопонимание.
— Одному хуже, чем вдвоем, — сказал Маныч, — а вдвоем хуже некуда.
— Да мы и по жизни, тоже… — сказал Минька, — недружные какие-то, братья-славяне. Друг за друга никогда не держимся.
— А потому что в друг друга не верим, — поддержал его Рисовальник. — Вот отсюда и печки-лавочки.
— Я у матери на службе… — стал рассказывать Лёлик. — Тетка одна, вижу — билет лотерейный вертит задумчиво, Что, говорю, остальные билеты этой серии выиграли по рублю? Она мне: да какой рубль, как всегда, пусто-мимо. А я, дай схохмлю, у меня, де, холодильник, говорю, нынче. А два года назад — мотоцикл. Деньгами взяли. Смотрю — тетка потухла, не работает, распереживалась. Еле отговорился потом. Она чуть не в слезы: вечно мне не везет, всю-то жизнь, никогда-ничего. Да и мне, тоже, успокаиваю.
— Шекспир. Местечковый.
— Потому-то мы и есть такие. Непобедители. Погляди на нас. — Рисовальник встал на колени и разлил самогон по стаканам. — Сейчас мы вместе, за одним столом. Хорошо нам. Но все кто за нашим кругом — чужие. Какие ни то люди сейчас мимо ни пройдут — мы их не позовем, верно? рядом не посадим, хлеб не переломим. Чем они не хороши? А чем мы хороши? — задай вопрос. И мы такие же чужие. Из-за этого же и говорим на «как живешь?» — «да по-разному, хреновенько».
— Не доверяем, вот.
— Потому как сами засери. И ведь думаем: а что я? я-то хороший. Что вы ко мне? Так? Так. И не говорите, что не так.
— Так, конечно.
— Да никто не хорош, — возразил Минька.
Стаканы на травянистом пригорке стояли не вполне устойчиво и, постоянно поддерживать их рукой, не было никакого резона.
— Да. Нет этого в нас. — продолжил Рисовальник, не закусывая. — Открытости нет. А раз нет…
— Чем заполнена посуда, то и выльется оттуда, — сказал Маныч, отвалившись назад на мотоциклетную попону. — К чему это братство? Да ни к чему. Пусть себе мимо идут.
— Так. Мечты.
Маныч глубоко затянулся сигаретным дымом.
— Вот-вот. То-то и оно. Умный дядя, плохо кончивший, естественно, сказал, что в жизни реальны только мечты. Вон, поглядите, лучше — небо какое. Без дна, правильно говорят. Смотришь… И верить хочется. Я, лично, за. Дело оно, факт, хорошее. Только, лажовщина всё это. Шелуха.
— Причем здесь лажовщина, Маныч? — спросил я.
— Да невозможно мужа с женой примирить, а не то что человечество. А что, опять же, поделать? Мечтать, конечно. Надо мечтать детям орлиного племени. Правда, и мечты-то…
— А что мечты? Мечты — мечтами, — сказал Минька. — Жизнь — жизнью.
— А то — что злые мечты.
— Да почему же злые?
— Да потому, — Маныч приподнялся на локте. — Не так что ли?
— Нет! — возразил Минька. — Да мало ли что я хотел?! Вопрос — не то, что я хотел, а как хотение меня хотело. Папа — скотник, мама — доярка. В доме три книжки. И из тех — одна про трактор, другая в сортире на гвоздике, а третья на самокрутки рвется. А в деревню мою, учительницу самую бестолковую распределят, троечницу тупую, которая будет от злой безнадеги издеваться, а не учить. Я не говорю про потом. Обшага, где пьянь на пьяни. На завод рань-при-рань вставать. Покушать заработать надо? Надо. А…? Хер на. Хотелка обламалася. Чего говорить-то, пиздоболить. Не в телевизоре. Кому-то все на тарелочке, а кому тоже самое горбом да мозолями.
— Тихо-тихо, не злись.
— Да хули «тихо-тихо»! Чего тишить-то? Действительно — никакого зла не хватает. Бытие у них определяет, сука.
— Ты, гля, выпили всего ничего.
— Правильно, наливай.
— Ты смотри как я, а? Раскидал как, а? Рука набита. Ровненько как, да?
— Да-а. Хоть в Палату мер и весов. В Парыжск. Начальником.
— Все равны, но некоторые ровнее, — подвел итог Минька. — И не надо мне…
— Вот не буду спорить, — поднял руки Рисовальник, — не буду. Есть рождение, время, место. Кто будет спорить? Всё это было, есть и будет. И через двести лет. Да и судьба, паскуда-злодейка, не больно-то балует. Но! Как тебя? Миша? При отсутствии решимости, Миша, что-то изменить… Ты становишься в разы более неравным. Потому-то надо что-то делать. Снова и снова.