— И что там? Антисоветчина?
— Да уж нашел разного. Денег не пожалел.
Бацилла потянулась, закрыла книгу, и пошла к морю, с непривычки осторожно ступая по гальке.
— Ой!
— Ты чего? Это же медуза.
— Испугалась.
— Так нельзя — выкидыш будет.
— Или хуже того: закидыш.
— Слушай, а сколько там проститутка стоит? — перешел на более интересную тему Лёлик, когда Бацилла отплыла от берега.
— Примерно… Джинсы, в общем.
— Это много?
— Для нас — да. Дают-то копейки. Я ж не чиф, не замполит, это у них как по рангу положено. Да представительские. А нам-то…
— И как это дело? Со шлюхами?
— Так же как везде. У нас механик с рейса жене шубу обещанную не привез. Она в дамки прёт: где!! «А в Уганде четыре месяца стояли, — он на нее, — я что, железный? На пуп ложил. Что я тут для вас, только дай-дай-дай! Все только „дай“, никто „на“. Блядь — она тоже друг человека». А она ему: «Это у вас блядь — друг человека, а у нас жена — друг человека».
— Кордебалет.
— Как много девушек хороших, но тянет все-таки к плохим.
— Да и баб, если уж на то, тоже больше на всякое дерьмо тянет.
— Да… За четыре-то месяца сперма ушами пойдет.
— Обходились, — многозначительно сказал Седой.
— Дуня Кулакова?
— Зачем? Запад нам поможет. Резиновую зину купили в магазине.
— Ну и как? — привстал с покрывала Лёлик.
— Что, Леля, попробовать хочешь?
— Да никак, — ответил Седой, сотрясая мизинцем ухо. — Она ж для задохликов сделана. После второго раза — по швам.
— Так ты ж говорил — денег нет. А книги? Зина ваша?
— Провезти, конечно, хрен ты чего провезешь. Паша Луспекаев бдит. На таможне просветят, стукачок стуканет. Но — жизнь-то не остановишь.
— Как?
— Расскажи тебе.
— Ну, расскажи, ладно. Вдруг понадобиться.
— Кто как может. Я — николаевки. Царские. В зубную пасту ее, снова закрываешь аккуратненько. В блоках из-под сигарет. А там обменивал.
— Ловко. А что ты в санаторях санитуировал? На тебя поглядишь, бугай-бугаем, хоть об дорогу бей.
— У меня запоры.
— Да, беда.
— Действительно. Желудночно-кишечный тракт. На коробке всё на комбижире готовили. С тех пор поджелудочная постоянно жмёт.
— Желчный ты, значит, человек.
— Ой, не говори.
— А как же теперь? Из санатория выгнали.
— Да наплевать в их гречневую кашу на пару. Тоже мне. Боржоми я и в ресторане спокойно откушаю. Я вчера, как человек, в кои-то веки прилично в кафешантане у волны посидел. Без подливки острой, правда, но… Все равно волнительно.
— Не в палате, зато не в интернате.
— У меня коечка в хибарно-сарайном секторе. Абрикосы, груши-яблоки. Хозяйка, правда, не душа человек. Но мне ж с ней половой жизнью не жить.
— Будьте вы прокляты, валяющиеся телом на теле!
— О-о!
— А кто пришел!
— А что принес!
А пришел Рисовальник и принес три литра пива. Холодного! Добрый Ильич съездил на мотоцикле.
— Седой! Пивка!
Но Седой сегодня в нигилистах:
— Пиво, оно дурное. Дубеешь с него. Гнилая вода, как приятель мой, Сашка Новиков говорит. Опять же спать тянет. И тоска почему-то.
Где-то он прав. С пива, если уж им основательно ополубишься, — то утром не «с бодуна», а именно похмелюга. Так оно уныло с утреца, что полное очей разочарованье.
— Сегодня парень пиво пьет, а завтра планы продает родного, блин, советского завода, — прокомментировал Лелик.
— Мадам, — Рисовальник протянул Бацилле букетик из каких-то смешных растений.
— Икебана! Я тебе ля-ля принес не букет из алых роз…
— Кстати. Мощный секрет, — поделился Минька. — Роза, чтоб стояла долго — помещается не в обычную воду, а в минеральную. И добавить водки. Немного. Два месяца будет стоять, как живая.
— Тю-тю-тю-тю-тю, — обрадовался Седой. — Пожалуй, стоит опустить в этот благодатный раствор жизненно-важный орган. А водки сколько?
— На глазок.
— Пропорцию бы… Мне на трехлитровый баллон надо.
— А что, в стакан не влезет?
— В дно упрётся, — обрадовался Лёлик.
— Два месяца, говоришь? Дело-дело, — серьезным тоном сказал Седой.
Полежали. Искупались.
Выйдя на берег, Рисовальник отжал бороду и встряхнул по-собачьи головой.