Нарушив стандартное уложение о правилах пития, небольшой перерывчик между первой и второй проигнорировали, итогом чего три порожние бутылки из-под «Анапы» аккуратно, бок о бок, легли в кусты. Дружно прикурили от одной спички и расслабили чресла.
— Умные люди по поводу выпить говорят так: начинать надо с самого утра и более ни на что не отвлекаться.
— Начинали. Было дело. С самого что ни на есть с раннего. Пять литров самогонки выпили.
— Что это за самогонка такая, что пять литров можно выпить?
— Горит.
— Горит и говно, когда подсохнет.
— Ходил с нами в моря один мужичок из строителей, — сказал Седой, по-патрициански укладываясь на бок. — Про фигаро рассказывал из своей бригады. Знал тот сколько в родимой «бульков». Разливал вслепую по стаканам. Один в один. Дело не в фокусе-покусе, таких кио на земле родной не то что в каждой строительной бригаде, а как салаки в трале. Дело в истории. Набулькались однажды до бровей. Просыпается он, не поймет где. По его представлениям в бытовке спит. А просыпается оттого, что его бесцеременно за ногу дерг-дерг: «Вставайте, пассажир, Рига». Какая Рига, маму вашу!? Слезает он с третьей полки, как есть в робе сварной, брезентовые рукавицы за поясом, прохаря — Бельмондо! Выходит на Привокзальную… Вот она, улица Суворова, вот он бульвар Падомью. Приехал. Как потом прояснилось, сел, как был, в такси, а по дороге домой передумал — решил рвануть к любовнице в Ригу. Что у пьяного на уме? Завернул на вокзал, взял билет, залез на третью полочку, такой-то кабан, и продрых до победного не вставаючи.
Национальная наша традиция такова, что любой может рассказать массу замечательного, происходившего в том еще состоянии.
Минька, еще на втором курсе попал в трезвяк. Дело молодое, организм слабый, добирался откуда-то сладко хлебавши, устал, присел отдохнуть, да и сморило. Патрульный луноход подобрал паренька до кучи. Утром побудили и пред светлые лейтенантские очи. Минька взмолился: декан-зверь, выгонит, пощадите, товарищи милицейские. Тот ему в ответ: а в армии, если залетел, что? Усы сбрить. Нет усов — на губу. Повезло тебе, студент. Иди-ка, милый, в парикмахерскую и чтоб пришел, ко мне как призывник в последний нонешной денечек. А кудри у Мини как у Ленского — до плеч. Что ж. Снявши голову, как известно, по волосам плачь не плачь. Пошел — и под Котовского. А хайр на шиньон. Еще и тридцатник отвалили.
— Да, — посмеялся вместе со всеми Минька, — думал, девки любить перестанут, а тут аж прятаться пришлось. Навалились жалеть, по бритой башке гладить.
— Я бороду за четвертной сдавал, — сказал Рисовальник. — В наш академический областной. По весне. А на зиму опять опрощался.
— Нетрудовые доходы.
— Что борода, — сказал Маныч. — Мылся давеча, поглядел на ноги… С таким ногтями в приличную постель не пустят. Хоть по столбам лазай. Обрезал на одной, а на другой сил не хватило.
— Попробуй напильником.
— Я к тому, может принимают где?
— К Бендеру неси, в «Рога и копыта».
— Это у тебя, наверно, после родов.
— Такие надо в музей, под витрину.
— Я в любом городе, куда судьба заносит, первым делом иду в краеведческий музей, — потянулся Рисовальник, раскинув руки. — Ритуал. В небольших городках там у них и бивень мамонта, и картины висят, и прялка со скалкой. За час вся местная история. И с городом так же знакомлюсь: сажусь на любой автобус — и до конечной, потом на следующий. Сел у окошечка, катишь себе…
— В музеи мы не ходим.
— Пробел!
— Культур-мультур маловато.