А тут крик.
Суматоха.
Челюсть упала под обрыв. Вставная.
И в море.
Ульк!
Вызывали аквалангистов.
27
Ну, никак мы не могли не побывать в главном городе Отечественного Разврата. К тому ж и деньга карман жгла.
Во понедельник, в такой же настный день, как и все остальные, что нельзя в поле работать, с утреца, прикупив по ноль-семь кавказско-кислого на нос, чтоб веселей веселилось, на катерочке, что именуют смешным словом «переправа», мимо берега крутого, курсом к городу большому, отдались на волю волн. И капитан был опытный, и все моря проплаваны, так что, спасибо, не утопил, довез с брызгами, с ветерком.
Город белый, город славный открылся с моря всем своим размашистым непотребством пансионатов, гостиниц и санаторных корпусов, разухабистой нахальностью круглогодичной зелени и лицемерием прибрежной воды на семьдесят процентов состоящий из мочи и непрекращающегося пляжного гвалта, а на остальные тридцать из пота, грязи, фекалий и взбаломученного песка.
После морской прохлады берег дохнул раскаленной жаровней, безоговорочно установив свои тоталитарные права.
Болтаясь по проспектам, и, дурея от горячего асфальта, для начала мы прошлись мимо стихийных очередей за краснодарским чаем в расписных жестяных банках, лотков с распашонками и кепками, галантереей-бижутерией, тапками, брелками, сувенирами, открытками и прочим сопутствующим пляжным добром. Одуревшие и оглоушенные после провинциальной тишины, отстояв очередь за мороженым, которое прямо-таки текло из рук и норовило остаться на штанах, еле-еле нашли свободное местечко и присели на лавку у фонтана. В процессе потребления продукта, в целях сохранения физических и душевных сил, решено было обратиться к методу Рисовальника для того, чтобы с наименьшими усилиями ознакомиться с местными достопримечательностями: сели в первый же попавшийся автобус, проехали несколько остановок зайчиками и невзначай вышли на рынке.
Бывали ли вы на настоящем южнорусском рынке? Любите ли вы эти рынки как люблю их я? С их дурманящим запахом, приговорами торговок и яростной торговлей покупателей, со всем этим состоянием праздника, свободы, какой-то чужой и даже, кажется, запретной жизни.
На рынке торговалась диковинной величины петрушка, размером с хороший куст; баклажаны в разных препозициях — от жаренного — паренного до маринадно-фаршированного; фасоль и перец, не уступающие баклажанам в ассортименте; морковь в корейском соусе; маринованный чеснок, малосольные огурцы с мизинчик, помидорки «дамские пальчики» один к одному, горы фруктов и залежи зелени. На дегустацию, по совету Маныча, заявили по баклажану, фаршированного грецким орехом, оценив как безусловное средство наутро с похмелья.
А вот он и Зощенко, вот он и Бабель, что Минька как-то притаскивал буквально на вечер и прочитать которого мне так и не удалось.
Фланируя по нарядным улицам вечно веселого города, томясь вечно городской жаждой, не могли же мы не зайти в попутное заведение без пивной кружки на вывеске, но со знакомыми столиками, знакомыми фигурами за столиками, с знакомыми кружками в руках этих фигур. Если бы не зашли — это были бы не мы. Нас сразу можно идентифицировать.
Дело здесь было поставлено не копеечное. Пиво наливали широкой струей и пены нагло набузыкивалось в полкружки. Но на это как-то никто не обращал внимания, это было столь же естественно, как не мыть руки после малой нужды.
— Надя! — махал руками диковатый мужик с недельной щетиной, обращаясь к другому такому же мужику, на первый взгляд близнецу, — я тебе ставил. И ты мне ставь, понял? Если не понял…
— Паша, не заводи баркас, — вяло отбивался сосед, и отворачивал опухшее лицо в сторону.
Как ни странно, но перед «Надей» и Пашей стояло несколько полных кружек, и сами они держали по кружке с пивом в руках, расплескивая светлую жидкость на пол.
К оккупированному нами столику, пристроился бодрый пенсионер с орденской колодкой на легком пиджаке и аккуратно подстриженной щеточкой седых усов.
— Здесь всегда свежее, — сказал он компанейски, вытирая усы белоснежным платком.
— И отстоя и долива никто не требует.
— И сдачу.
— Где, позвольте спросить, воевали? Вы уж извините меня, — проявил Маныч вежливый интерес.
— Третий Белорусский, — строго ответил тот. — Войну в Восточной Пруссии закончил.
Маныч переместился со своей кружкой к ветерану.
— И мой, скажите пожалуйста, на Третьем Белорусском. И медаль у него «За взятие Кеннигсберга», — почему-то растрогавшись, сказал Маныч. — Как сейчас помню — 4 апреля сорок пятого и генералиссимус вычеканен. Я ей в детстве в орлянку играл, пока отец не увидел и не выдрал.