Вопрос в том, где и когда бросать форкболл. Тем утром в офисе я увидел рекламу евангелистского концерта в Каджун-доум в Лафайетте. Гвоздем программы был не кто иной, как Амиде Бруссар, священник, которого я видел выходящим из дома Дюпре через боковую дверь.
Где-то в начале 70-х годов религиозные движения пятидесятников и фундаменталистов почувствовали второе дыхание и начали быстро расти в южной Луизиане. Этому феномену, вероятно, есть множество объяснений, но основные причины достаточно просты — это влияние телевизионной религии, где элемент развлечения был не слабее теологии как таковой, и упадок франко-акадийской культуры, в которой выросло мое поколение. В 50-х годах судопроизводство все еще велось от руки на формальном французском языке, каджунский французский был языком общения практически во всех сельских регионах округа, а в таких городах, как Лафайетт и Новая Иберия примерно для половины населения французский вообще был родным языком. Но в 60-е годы каджунским детям запрещали говорить по-французски в школах, и язык, принесенный Эванжелиной из Новой Шотландии в 1755 году, пришел в упадок и стал ассоциироваться с невежеством, неудачей и бедностью. Рыбаки южной Луизианы стали стыдиться своего происхождения и самих себя.
Мой опыт говорит, что, когда люди боятся и не понимают исторических изменений, происходящих вокруг них, они начинают искать магию и высшую силу, которые позволили бы им решить все проблемы. Они хотят шаманов, говорящих на языках, пусть даже на арамейском, языке иудеев. Они хотят видеть, как хромые, слепые и смертельно больные люди исцеляются на сцене. Они хотят, чтобы святой дух спускался через крышу актового зала и зажигал их души. И они хотят проповедника, способного играть на пианино как Джерри Ли Льюис, но при этом петь евангельские песни, написанные ангелами. Кровь Христа, святая вода и гипнотическое пустословие провидцев слились воедино в религии, не имеющей названия и не признающей стен, в вере, которую люди несут как горящий меч, заставляющий врагов съеживаться от страха.
В этой церкви есть входная плата, но, несмотря на широко распространенное мнение, она вовсе не всегда взимается деньгами. Той ночью Клет Персел и я отправились в Каджун-доум и слились с толпой у главного входа. Почти все места были заняты. Освещение создавало радужное сияние над толпой, которая гудела, как огромный пчелиный рой. Когда Амиде Бруссар поднялся на сцену, толпа словно выпустила электрический разряд. Люди хлопали в ладоши, топали ногами и смеялись как дети, словно старый друг вернулся с радостными новостями.
Надо отдать ему должное — Амиде был блестящим оратором. Каждое его предложение било наповал. Его дикция и голос были такими мелодичными, словно они принадлежали Уокеру Перси или Роберту Пенну Варрену. Он заставлял людей смеяться. Затем, безо всяких признаков смены передач, он начал говорить о сатане и Апокалипсисе Иоанна Богослова. Он рассказывал о жертве Христа, о бичевании и терновом венце, о гвоздях, пронизывающих его руки и ноги. Я чувствовал, как растет напряжение толпы. Бруссар мастерски внушал этим людям чувство страха, волнения и сомнения в самих себе. Когда напряжение собравшихся достигло пика, когда люди крепко обхватывали себя за грудь руками и дышали ртом, как будто у них заканчивался кислород, он поднял руки и молвил:
— Но его мучения освободили нас. Наши грехи оплачены, как если бы вы оплатили страховку вашего друга, как если бы вы оплатили его юридические и больничные счета. Ваш друг может заявить всему миру: «У меня больше нет долгов, потому что они уже оплачены». Вот что Иисус сделал для вас.