Я пытался подумать о том, кем Алексис Дюпре не является. Он утверждает, что был узником Равенсбрюка. Но если он был охранником или младшим офицером в Равенсбрюке, а не заключенным, какой смысл ему рассказывать о лагере, ведь остальные выжившие могут в любой момент опознать его по фотографии? Если Алексис Дюпре был членом СС, он, вероятно, проходил службу в лагере, о котором никогда не упоминал, быть может, его освободили советские войска, и тогда архивы были конфискованы советской разведкой и их не представили войскам союзников. Когда немецкая армия начала разваливаться на востоке, СС бежали на запад, оставляя за собой тысячи тел в товарных вагонах, в железнодорожных депо или в штабелях у крематориев, словно хворост. Они использовали форму обычных армейских частей в надежде сдаться американцам или британцам, а не русским, которые бы их просто расстреляли.
Алексис Дюпре был умным человеком. Не исключено, что он сделал еще один шаг в своем обмане и вытатуировал тюремный номер на левой руке, играя роль выжившего узника и ветерана Французского Сопротивления, состоявшего в основном из коммунистов. Кем бы Дюпре ни был, он точно не придерживался левых взглядов. Быть может, он был информатором. Он точно походил на эгоистичного перебежчика. Был ли он другом знаменитого военного фотографа Роберта Капы? Из всех возможных предположений о прошлом Дюпре я был уверен, что уж это точно ложь. Я был уверен в том, что фотография солдат-республиканцев, сделанная во время штурма Мадрида и подписанная Капой, была лишь очередной фальшивкой семьи Дюпре. Все работы Капы давно опубликованы, включая потерянный ранец с фотографиями, обнаруженный в Мексике в 1990-е годы. К тому же Капа был социалистом, у которого высокомерный представитель элиты вроде Дюпре вызвал бы лишь отвращение.
«А дальше-то что?» — спросил я себя.
Ветви кипариса над моей головой были хрупкими и тонкими, словно паутина в лучах позднего солнца. Вдоль берега среди кувшинок проплывала панцирная щука, прокладывая себе путь напоминающим толстую иглу носом, разрезая поверхность воды лакированным хребтом, своей гибкостью напоминая скорее змею, нежели рыбу. Огромные шестерни разводного моста натужно поднимали его огромный вес в небо на фоне плавящегося горизонта. Порыв ветра пронес по центру канала длинный луч янтарного света, словно победную песнь уходящему дню и приближающейся прохладе ночи, как будто вечерняя пора и смена времени года были столь бесшовной и неотделимой частью жизни, что лишь самые никчемные и упрямые из нас стали бы это отрицать.
Медитации о смерти — дешевый прием, не дающий ни малейшего утешения в борьбе со злом. Зло — это не абстракция, и игнорировать его — значит стать его жертвой. Земля пребывает вовеки, но так же вечны и раковые клетки, которые никогда не спят.
Я задумался о том, что Клет может оказаться прав: на каком-то этапе действительно возникает желание взять старика за яйца. Эти слова заставили меня передернуться. Нельзя давать силы своему врагу, и нельзя позволять ему заставлять других уподобляться себе. Я поднял еловую шишку и попытался забросить ее в середину потока, словно этот жест не только позволил мне отвлечься от мыслей, но и освободил мою душу. Но на сердце было все так же тяжело, и я понимал, что не успокоюсь, пока не найду убийц Блу Мелтон и не верну Ти Джоли в ее каджунский домик на берегу Байю-Тек.
За ужином я не мог сосредоточиться на том, что обсуждали Молли и Алафер.
— Дэйв, это будет то еще мероприятие, — заявила Алафер.
— Ты имеешь в виду Фестиваль сахарного тростника? Ну да, так всегда бывает, — ответил я.
— Фестиваль сахарного тростника прошел месяц назад. Я говорю о музыкальном ревю 40-х годов, — поправила она.