— Так я и знал.
— Знал что?
— Что тебе недостаточно свои дерьмовые следы оставить по всему Новому Орлеану. Ты, никак, и до международной арены теперь дорос.
— Дэн, это не смешно. У этого старика в доме альбом, битком набитый человеческими волосами. Это тебе кажется нормальным?
Дэн на минуту запнулся:
— Откуда у тебя эта информация?
— Дэйв Робишо видел это своими глазами. А почему ты спрашиваешь?
— Думаю, нам надо поговорить. Ты где?
— У себя в квартире.
— Оставайся там.
— Нет, я хочу прийти к тебе в участок.
— Это не обязательно.
— Нет, обязательно, продолжал настаивать на своем Клет.
Он побрился, принял душ и причесался, стараясь не думать ни о чем, особенно о людях, которых ему предстояло увидеть, и той ситуации, в которую он себя готовился поставить. Он надел алую шелковую рубашку с длинными рукавами, серый костюм и пару черных выходных туфель, которые хранил в бархатных мешочках на завязках. Затем Клет достал из шкафа шляпу, натянул ее низко на брови и отправился вниз по лестнице навстречу вечернему бризу, сказав Элис Веренхаус, что она может идти домой раньше обычного.
— Вы собираетесь пригласить гостей? — спросила секретарь. — Потому что если да, то необязательно что-то от меня скрывать.
— Нет, просто на улице стоит такой приятный вечер, а ты заслужила немного свободного времени, мисс Элис.
— Все в порядке?
— Я поднимаю тебе зарплату на сотню в неделю.
— Вы и так достаточно мне платите. Это вовсе необязательно.
— Я только продал участок у большой воды, который умудрился спрятать от адвокатов моей бывшей жены. Я уж лучше тебе отдам налог на прибыль, чем в инспекцию.
— Это законно?
— Мисс Элис, налоговые законы пишутся богатеями для них же самих. Но ответ на твой вопрос — да, это законно. Просто подчищаю за собой, понимаешь?
— Большое спасибо, ответила она, — вы очень хороший человек, мистер Персел.
— Я бы так не сказал.
— Не смейте больше о себе так говорить, — перебила его секретарь.
Клет приподнял перед ней шляпу, отправился в старый центральный полицейский участок на Роял и Конти и направился прямо в логово льва.
Дэн Магелли встретил его в приемной и провел в свой кабинет. Персел знал почти всех сидящих в зале, но они словно смотрели сквозь него или находили иные способы не замечать его присутствия. Магелли закрыл дверь. Сквозь стекло Клет посмотрел на полицейских, работающих за своими столами, наливающих себе кофе или говорящих по телефону. Затем он выглянул из окна кабинета, бросив взгляд на пальмы, мотоциклы и патрульные автомобили, припаркованные у обочины. Он обратил внимание на логотип Кресент-сити, безупречно выведенный белой краской, и задумался, в какой же момент он сделал не тот поворот и оказался в тупике, который теперь стал его жизнью.
— Выглядишь шикарно, — отметил Дэн.
— Так что ты хотел рассказать мне о «люгере»? — спросил Клет.
— Он был выдан в 1942 году младшему офицеру подводной лодки по имени Карл Энгельс. Но этот парень, Энгельс, не задержался на флоте и перешел в СС.
— Ты что, можешь пробить номера немецкого оружия, выданного в 1942 году?
— Да, не слабо, а?
— Ты что, через ЦРУ или Агентство Национальной Безопасности это провернул?
— Круче — через одну библиотекаршу в Сент-Чарльзе. Она без труда найдет адрес пещерного человека, который изобрел колесо.
Клет сидел в кресле у окна, положив шляпу на стол Дэна. Он засунул руку за ворот рубахи и почесал плечо.
— А что потом произошло с Карлом Энгельсом?
— Моя знающая подруга изучила целую кучу немецких ветеранских организаций и нашла кое-какие записи о том, что он служил в Париже до конца 1943 года. На этом все.
— А у тебя откуда такой интерес к этому «люгеру»?
— Началось все как простая рутинная проверка. В компьютере Голайтли мы нашли информацию о том, что он путался с Дюпре в каком-то деле, связанном с крадеными картинами. И чем больше я думал о возможной связи между «люгером» и Алексисом Дюпре, тем чаще я вспоминал слова моей жены.
— И что же она тебе сказала?
— Мы сталкивались с ним два или три раза на общественных мероприятиях. Все слышали о работе во французском подполье. Моя жена из Висбадена, она говорит и по-немецки, и по-французски и преподает на факультете иностранных языков в Тулейнском университете. Она слышала, как Дюпре говорил с кем-то по-немецки. Его немецкий был безупречен. Тогда она заговорила с ним по-французски. По ее словам, у него сильный акцент, и очевиден тот факт, что французский — не его родной язык.