— Не хочешь позавтракать в кафе «У Виктора»? — спросил он.
— Ты что, притащил мне розу?
— Нет, девчонка, с которой я провел прошлую ночь, подарила ее мне. Собственно, ее саму звали Роза.
Я сел на пассажирское сиденье и комфортно откинулся в глубоком кожаном кресле.
— Хорошо выглядишь, — заметили.
— Думаю, если я бы смог прожить без бухла хотя бы три дня, то бы вернулся в ряды представителей человеческой расы. Я разузнал кое-что о «Люгере», который отобрал у Фрэнки Джи. Он принадлежал парню из СС по имени Карл Энгельс. В 1943 году он был в Париже, затем исчез. — Клет выжидающе посмотрел на меня, но я хранил молчание. — И что ты на эту тему думаешь?
— Это уже кое-что.
— И это все, кое-что?
— Я не знаю, что еще сказать.
— Нет, это далеко не все. Да тебе просто не терпится завопить от радости.
Мне вновь пришлось собрать все свои силы в кулак, чтобы не обидеть его, хотя это мне не очень-то удавалось. Клет редко бывал искренне счастлив. Непочтительный, ядовитый юмор и возмутительное поведение, ставшие визитной карточкой его жизни, стали для него суррогатами счастья, хотя и эфемерными, и я отдал бы все за то, чтобы взмахнуть над ним волшебной палочкой и изгнать гремлинов, постоянно подтачивающих хрупкие подмостки его жизни. И тут до меня дошло, что я не только стал жертвой своего старого высокомерия и гордыни, которые заставляли меня считать, будто я могу исправить жизни других людей, но при этом настолько желал защитить чувства друга, что не сумел сразу провести связь между местом происхождения «Люгера» и тем, что я видел в домашнем кабинете Алексиса Дюпре.
— Боже мой, Клет! — воскликнул я.
— Что такое?
Я потер лоб с неистовством человека, у которого в мозгу зажглась лампочка.
— У Дюпре удивительная коллекция фотографий, висящих в рамках на стенах его кабинета. На одной из них итальянские солдаты маршируют через разбомбленную деревню в Эфиопии. На другой изображен замок крестоносцев в пустыне. Также есть снимок Великой Китайской стены и венецианских каналов. Но я все не мог забыть фото защитников Мадрида, которое Роберт Капа якобы подписал для Дюпре. При всем этом я полностью проигнорировал изображение крытого трека в Париже.
— Типа для велогонщиков?
— Да, в Париже был один такой, его использовали для содержания евреев, задержанных СС и французской полицией. Всех деталей я не помню. Но думаю, что фотографии Алексиса Дюпре посвящены попытке гитлеровской Германии и ее союзников захватить мир.
Клет открыл пакетик с полосками вяленой индейки, засунул одну в рот и принялся усердно жевать. Пожалуй, я впервые видел, чтобы Персел в момент умственного возбуждения тянулся не к выпивке и не к сигаретам.
— Просто не могу поверить, что такой человек все это время жил прямо у нас под носом. Он дышит тем же воздухом, что и мы. Об этом даже думать противно. Нужно взять пару бульдозеров и спихнуть его чертов мавзолей в болото.
— Дом-то в чем виноват? — спросил я.
— Подобные места — это памятники всему дурному, что было в истории Луизианы. Рабство, сдача заключенных в аренду, Белая лига, корпоративные плантации, Рыцари белой камелии, элитарные ублюдки, вечно находящие новые способы платить рабочему люду как можно меньше. Сжечь все к чертям собачьим.
— Тогда мы останемся один на один с самими собой.
— Это самая депрессивная мысль из всех, что мне доводилось слышать. Надо бы тебе с Гретхен поболтать.
— А с ней-то что?
— Сам не знаю. Она проснулась такая, как будто попала под грузовик. Я не понимаю ее, Дэйв. В один момент она — прекраснейшая девчушка, в другой — наемный убийца, отправивший Бикса Голайтли на тот свет. Кстати, Дэн Магелли считает, что Вейлона Граймза и Фрэнки Джи пришили два разных стрелка.
— Это мне знать вовсе необязательно.
— С глаз долой, из сердца вон? Умно.
— Нужно отрезать голову змее, — ответил я.
— Алексису Дюпре?
— Ты меня понял.
— И при этом мне нельзя думать о том, как поджечь его дом? Кореш, не ходи никогда к психоаналитику, боюсь, ты сведешь счеты с жизнью после первого же визита.
— А ты думаешь, что напиваться каждый день — это не самоубийство?
— Ты это обо мне? — переспросил Клет.
— Нет, просто ты никогда не прячешь своих чувств и не притворяешься тем, кем ты не являешься. У меня же нет твоей искренности. Вот что я хотел сказать.