Мне доводилось присутствовать при смертной казни пяти человек: троих на электрическом стуле, двоих путем инъекции. Я не называл их заключенными или убийцами. Когда смотришь, как они умирают, они становятся людьми. Возможно, они заслуживают даже еще более жестокую судьбу, чем ту, что ты наблюдаешь. Но когда ты видишь, как все происходит перед тобой, когда чувствуешь вонь их одежды и замечаешь неподдельный страх в их глазах, когда видишь их побледневшую за время заключения кожу и незащищенность их наголо выбритых затылков, они становятся людьми, не столь уж и отличающимися от тебя или меня, если только что-то внутри нас уже не умерло и не превратило нас в тех, кем мы никогда не хотели быть.
Что я пытаюсь сказать? Где-то глубоко внутри я верил в обоснованность желания Клета защитить свою дочь, ведь упади игральные кости иначе, и я мог быть таким же, как она.
Персел открыл дверь, держа в руках сэндвич с сыром, салатом и помидором, его рот был полон, словно он запихнул туда бейсбольный мяч.
— А что тот британец делал в Лафайетте? — спросил я с ходу.
— Рассказывал людям о том, что нефть на вкус как шоколадный сироп, — ответил Клет.
Я зашел в коттедж и сел. У меня было такое ощущение, будто за последний час я постарел лет на десять.
— А где Гретхен?
— Если хочешь, обыщи дом.
— Это еще что за ответ?
— Я тут кое о чем помозговал, сообщил Клет. Я сделаю все, что нужно, чтобы защитить ее, но не исключено, что уже слишком поздно. Может быть, она уже пострадала сверх меры, да и я, пожалуй, тоже. Это, кстати, относится и к тебе, кореш. Да, ты трезв, но в тебе гораздо больше моего, чем ты готов признать. Мы везде не к месту, и все это знают, кроме нас самих. Может, не нужно нам было выживать тогда, в перестрелке у канала.
Я поставил локти на стол и положил голову себе на ладони. Мне показалось, что что-то перерубило мой зрительный нерв, и я не мог толком рассмотреть Клета и комнату.
— У кого играет эта песня?
— Какая песня? — ответил он.
— Это Джимми Клэнтон, «Это просто сон». Ты что, не слышишь?
— Нет, все, что я слышу — это понтон, углубляющий дно канала. У тебя что, галлюцинации?
Варине Лебуф хорошо удавалось все, за что она бралась, будь то любовь, война или обман. Никого из ее кавалеров нельзя было назвать глупцом, но при этом большинство из них, как бы сильно они ни пострадали от нее, возвращались снова и снова, и я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из них пожалел о своем выборе. Когда в десять минут двенадцатого ночи на моей кухне раздался телефонный звонок, она была на пике способностей.
— Ты должен мне помочь, — ее голос был напряжен до упора, — я знаю, что это звучит чудовищно, но я также знаю, что ты умеешь прощать и никогда не отвернешься от человека, которому искренне требуется твоя помощь и понимание.
Я лихорадочно пытался найти, что ей ответить.
— Алло, ты там? — спросила Варина.
— Да, я здесь, и уже весьма поздно, — ответил я.
— Мой отец напился и твердит, что это ты отправил девку Хоровитц к нам в дом. Он говорит, что видел, как она парковалась неподалеку сегодня после обеда.
— С чего мне подсылать Гретхен Хоровитц к вашему дому?
— Мой отец ведет себя все более и более иррационально. Он терпеть тебя не может, потому что ты образован и получал повышения по службе в полиции, а, по его мнению, все это должно было достаться ему. Он считает, что ты с той чернокожей полицейской специально унизили его перед коллегами.
— А сейчас он где?
— Не знаю. У него пистолет. Я не хочу, чтобы он пострадал. Он назвал тебя любителем ниггеров и ушел. Я боюсь, что он может сделать что-то плохое.
— Позвони в «911» и сообщи об этом.
— Дэйв, если он отправится к той чернокожей полицейской, кто-нибудь из них умрет.
— Если честно, мне плевать, что произойдет с твоим отцом, Варина. Он невежественный, глупый человек, расист и любитель наехать, он развлекался тем, что домогался негритянок, а потом сажал их в тюрьму и избивал их мужей. Его грех — не в его невежественности или глупости, а в том, что он сознательно остается непробиваемым дураком. Я кладу трубку, а потому звони-ка ты лучше в «911». И вычеркни мой номер из своей записной книжки.